Одно во всяком случае ясно: революция 4 сентября была не только восстановлением республики, провозглашенной потому, что место узурпатора опустело после его капитуляции при Седане, она не только отвоевала эту республику у иноземных завоевателей длительным сопротивлением Парижа, хотя он и сражался под командой ее же врагов, — эта революция проложила себе путь к сердцу рабочего класса. Республика перестала быть названием чего-то отошедшего в прошлое. Она несла в своем чреве новый мир. Ее истинная тенденция, скрытая от глаз всего мира обманами, ложью и вульгарными извращениями банды погрязших в интригах адвокатов и краснобаев, снова и снова выступала наружу в повторяющихся вспышках движения парижского рабочего класса (и рабочих юга Франции), лозунг которых всегда был один и тот же: Коммуна!

Коммуна, эта положительная форма революции против империи и условий ее существования, — первая попытка создания которой была сделана в городах Южной Франции, которая затем вновь и вновь провозглашалась при вспышках движения во время осады Парижа и мошеннически срывалась ловкими маневрами правительства обороны и бретонцами Трошю, героя «плана капитуляции», — была, наконец, победоносно установлена 26 марта. Но она не возникла внезапно в этот день. Она была неизменной целью рабочей революции. Капитуляция Парижа, открытый заговор против республики в Бордо, coup d'etat, начавшийся с ночного нападения на Монмартр, сплотили вокруг борьбы за Коммуну все живые элементы Парижа, не позволяя «людям обороны» далее сводить ее к одним только изолированным усилиям наиболее сознательной и революционной части рабочего класса Парижа.

Правительство обороны терпели лишь как pis aller [средство, к которому прибегают на худой конец. Ред.] в первую минуту неожиданности, как военную необходимость. Истинным ответом народа Парижа на Вторую империю, империю лжи, была Коммуна.

Таким образом восстание против правительства обороны всего, что было живого в Париже, — за исключением столпов бонапартизма и его официальной оппозиции, крупных капиталистов, финансовых дельцов, мошенников, тунеядцев и старых государственных паразитов, — началось не 18 марта, хотя в этот день оно одержало свою первую победу над заговором; оно берет свое начало с 28 января, с самого дня капитуляции! Национальная гвардия, то есть все вооруженное мужское население Парижа, организовалась и действительно управляла Парижем начиная с этого дня, независимо от узурпаторского правительства capitulards, созданного с соизволения Бисмарка. Она отказалась выдать свое оружие и свою артиллерию, которые составляли ее собственность и только поэтому были оставлены ей согласно условиям капитуляции. Не великодушие Жюля Фавра спасло это оружие от Бисмарка, а готовность вооруженного Парижа сражаться за свое оружие против Жюля Фавра и Бисмарка. Ввиду иноземного нашествия и мирных переговоров Париж не захотел усложнять положение. Он страшился гражданской войны. Он придерживался чисто оборонительной позиции и довольствовался тем, что в нем de facto [фактически. Ред.] осуществляется самоуправление. Но он спокойно и упорно организовывался для сопротивления. (Даже в условиях самой капитуляции capitulards недвусмысленно обнаружили свое стремление превратить эту сдачу Франции Пруссии в то же время в средство для подчинения Парижа своему господству. Единственная уступка, которой они домогались у Пруссии и которую Бисмарк навязал бы им как условие, если бы они не вымаливали ее как уступку, — это были 40000 солдат для усмирения Парижа. При наличии национальной гвардии в 300000 человек, — количество более чем достаточное для того, чтобы обезопасить Париж от всяких попыток вторгшегося врага захватить его и для охраны его внутреннего порядка, — требование этих 40000 солдат не могло иметь иной цеди, о чем впрочем и было открыто заявлено.) Свою существующую военную организацию Париж дополнил политической федерацией, построенной по очень простому плану. Это был союз всех национальных гвардейцев, связанных друг с другом через делегатов от каждой роты, которые, со своей стороны, выбирали батальонных делегатов, а те в свою очередь — главных делегатов, командиров легионов, каждый из которых представлял свой округ и действовал согласованно с делегатами 19 остальных округов. Эти 20 делегатов, выбранные большинством батальонов национальной гвардии, составили Центральный комитет, который 18 марта начал величайшую революцию нашего века и до сих пор стоит на своем посту в нынешней славной борьбе Парижа. Никогда выборы не производились более тщательно, никогда делегаты не представляли с такой полнотой масс, из которых они сами вышли. На возражения посторонних, что это неизвестные лица, — и действительно они известны лишь рабочему классу, это не старые фигляры, не люди, прославившиеся своим подлым прошлым, своей погоней за доходами и местами, — члены Центрального комитета гордо отвечали: «Так же неизвестны были 12 апостолов», — и они отвечали своими делами.

ХАРАКТЕР КОММУНЫ