Читаем Том 10 полностью

если в прежних беседах он именовал султана как опереточного Grand Turc [султана. Ред.], теперь он в стиле Поль де Кока называет его се monsieur [этот господин. Ред.]. И как бережно относится он к этому господину! Он послал в Константинополь только Меншикова, «а я ведь мог бы, если бы пожелал, послать туда армию — ничто ее не задержало бы»; он это доказал впоследствии при Олтенице и Четате, а также доблестным отступлением своей армии от Калафата.

Его казацкое величество отпустил сэра Гамильтона со словами: «Итак, побудите ваше правительство снова написать об этих делах, — написать подробнее и без колебаний».

7 марта, вскоре после этого любопытного диалога или, вернее, монолога, британский посол был приглашен к графу Нессельроде, который вручил ему «весьма конфиденциальный меморандум, составленный по приказанию его императорского величества и предназначенный служить ответом или комментарием к сообщениям лорда Джона Рассела». Граф Нессельроде просит его прочитать этот документ, «предназначенный для него». Сэр Гамильтон, соответственно, изучает документ, и он, который ранее не находил ни одного слова протеста против явно преднамеренных оскорблений московита по адресу Франции, внезапно содрогается, обнаружив, что «меморандум составлен под ложным впечатлением, — а именно впечатлением, будто в разногласиях между Россией и Францией правительство ее величества склонялось на сторону последней». Уже на следующее утро он спешно посылает графу Нессельроде billet doux [любовное послание. Ред.], заверяя его, что

«за время последних весьма серьезных переговоров советники королевы не только не склонялись на сторону Франции, как было заявлено, а, напротив, их желанием было — в той мере, в какой это вообще позволительно (!) правительству, вынужденному (!!) соблюдать нейтральную позицию, — чтобы обоснованные требования его императорского величества были полностью удовлетворены».

8 результате этого заискивающего письма сэр Гамильтон имел, разумеется, другой «весьма дружественный и удовлетворительный разговор с канцлером», который утешает британского посла уверением, что тот не понял одного места в меморандуме императора и что в этом месте отнюдь не делалось упрека Англии в пристрастии к Франции. «Здесь только желали», — сказал граф Нессельроде, — «чтобы правительство ее величества постаралось открыть французским министрам глаза указанием на великодушие и чувство справедливости императора». «Здесь» только желают, следовательно, чтобы Англия пресмыкалась и раболепствовала перед «калмыком» и принимала диктаторски-строгий тон по отношению к французам. Чтобы убедить канцлера, насколько английское правительство добросовестно выполняет эту вторую часть задачи, сэр Гамильтон прочитывает ему выдержку из одной депеши лорда Джона Рассела, как «пример языка, каким английский министр разговаривает с французским правительством». Граф Нессельроде убеждается, что самые смелые его ожидания превзойдены. Он лишь «пожалел о том, что уже раньше не имел в своих руках такого веского доказательства».

Русский меморандум в ответ на депешу лорда Джона Рассела сэр Гамильтон считает «одним из замечательнейших документов, вышедших не из русской государственной канцелярии, а из императорского тайного кабинета». Так оно и есть. Но нам незачем останавливаться на нем, так как он представляет собой лишь краткое изложение взглядов, уже развитых царем в его «диалоге». Меморандум старается внушить английскому правительству, что, «каков бы ни был результат этих переговоров, он должен остаться тайной между двумя государями». Системой царя, замечает меморандум, «как это признает сам английский кабинет, всегда было снисходительное отношение» к Порте. Франция следовала другой линии поведения и тем вынудила Россию и Австрию, с своей стороны, также действовать угрозами. На протяжении всего меморандума Россия и Австрия отождествляются. В качестве одной из причин, могущих повлечь за собой немедленное крушение Турции, прямо указывается на вопрос о святых местах и на «религиозные чувства православных, оскорбленных уступками, сделанными католикам». В заключение меморандум заявляет, что «не менее ценными», чем заверения, заключающиеся в депеше Рассела, были «доказательства дружбы и доверия ее величества королевы, которые сэру Гамильтону Сеймуру было поручено передать императору». Эти «доказательствам вассальной преданности королевы Виктории царю были тщательно скрыты от английской публики, но, быть может, скоро появятся на страницах «Journal de St.-Petersbourg».

Комментируя свой диалог с императором и меморандум московита, сэр Гамильтон еще раз обращает внимание своего кабинета на позицию Австрии.