Читаем Только один старт полностью

Двойная Спираль перестала подниматься, на мгновение застыла на протуберанце, как на постаменте, и поплыла вниз — в Солнце.

Зонды теряли энергию. Галанов форсировал работу двигателей, но Спираль не поддавалась действию силовых полей. Ничего не добившись, конструктор решил возвращаться.

Росин физически ощутил напряжение Галанова, прежде чем сам увидел опасность. Гелиокар двигался вдоль внешних обводов Спирали как челнок, усилия конструктора удалиться от чужака ни к чему не приводили.

Впервые с момента вылета Галанов заговорил. Росин с трудом разобрался в галановской скороговорке и понял, что все возможное уже сделано и резервные мощности, и аварийные зонды, и даже сам «Гелиос» не мог теперь помочь гелиокару. Галанов передавал сейчас на спутник последние инструкции, указания, методику работ…

До входа в фотосферу оставались мгновения — и вдруг Спираль наклонилась, пронзая факел, и в ощущениях Росина возникло нечто новое. Будто упали оковы, связывавшие гелиокар со Спиралью. Это почувствовал и Галанов. Гелиокар обрел подвижность и с возрастающим ускорением начал удаляться от чужака.

Они вылетели на гребень факела, и это уже была настоящая свобода, хотя Росин все еще не понимал, как удалось ее завоевать. Напряжение медленно спадало.

— Нас спасло Солнце, — сказал Галанов.

«Возможно, — подумал Росин. — Солнце, вещество которого ослабило связи гелиокара и Спирали. А может быть, логика чужого корабля? Но тогда почему погиб „Икар“? Несовершенство техники — термоизоляция солнечной лаборатории не выдержала погружения в фотосферу?…»

Вернувшись на «Гелиос», Росин долго сидел в своем кресле, закрыв глаза. Он еще не вполне опомнился после пережитого. Что же тогда пришлось пережить Вершинину?..

Красная кассета

Довольно быстро я собрал необходимый материал об «Икаре». Но не было того последнего звена в цепи, которое позволило бы сделать окончательные выводы. По-прежнему оставались неясными причины, заставившие Вершинина пойти на риск, нарушить элементарные нормы безопасности. Во всех материалах оказался пробел именно в этой части. Отсутствие «побудительных мотивов» исследователи ощущали и раньше. Они, как и я, имели скудную информацию о последних днях работы «Икара».

За столетие накопилось много версий. Все они были неубедительны, и ни в одной не упоминались солнечные феномены, обнаруженные Вершининым. Вспышечные выбросы командир «Икара» наблюдал не один раз: на фотографиях, найденных в вериной папке, стояли различные даты. Но сведения о феноменах не сохранились в электронной памяти Института. Вероятно, Вершинин, отлично понимая необычность своего открытия, не хотел сообщать о нем, не собрав веских доказательств. Эксперты, расследовавшие гибель «Икара», не знали о фотограммах, иначе и они искали бы связующее звено между наблюдениями и гибелью астрофизика.

Моя задача разделилась на три вопроса. Предстояло узнать прежде всего действительные причины гибели «Икара», каналы, по которым Вера получала от Вершинина фотограммы, и, наконец, что думал об уникальных вспышечных выбросах сам астрофизик.

На первые два вопроса я не смог ответить из-за отсутствия необходимых материалов. Оставалась еще одна возможность: разыскать записи частных разговоров командира «Икара» с Землей. Вершинин мог говорить с Верой, ведь он направлял данные в ее лабораторию. Наконец, родственники и потомки могли найти черновики ее работ, записи, дневники.

Раньше, после возвращения, я заставлял себя не думать о Вере, не узнавать о ее судьбе, точно боялся, что это отравит мне всю жизнь. Теперь я видел, что знание деталей необходимо для поиска, и послал запрос в справочный Центр. У Веры была дочь — Лидия Скляревская, художница, создававшая интерьеры для дальних космолетов. Внешне она мало походила на Веру. Я заметил это, как только включился экран голоскопа.

Нет, письма и дневники матери у художницы не сохранились, но Вершинина и меня она знала по рассказам Веры. Я не ожидал такого результата. Оказывается, в памяти Веры мы стояли рядом — я и Вершинин — и во мне неожиданно возникло чувство, очень напоминавшее ревность.

— Я была совсем маленькой, — рассказывала Скляревская. — Мама водила меня в планетарий, где показывали звезды, Солнце. Мама говорила, что там, в огне, работает отважный человек. Он скоро вернется и привезет мне кусочек далекой звезды. А я думала — какой это будет кусочек, его, наверно, нельзя будет взять в руки и придется хранить в магнитной бутылке…

Скляревская засмеялась, и только теперь я уловил сходство: это была улыбка Веры. Художница еще долго говорила об «отважном человеке», и я не мог обнаружить, где в ее воспоминаниях кончается рассказ о Вершинине и начинается рассказ обо мне. Детская фантазия создала из нас один образ и пронесла ею через всю жизнь…

Добров разыскал меня на третий день.