Читаем Только один старт полностью

…На Земле меня встречали ученые, готовые работать днем и ночью, чтобы разобраться в привезенных мной материалах. Никаких длительных карантинов, никакого отчуждения. Но именно тогда я окончательно понял, что между мной и рубежами новой науки — вакуум. Да, я беседовал с учеными и внешне как будто не испытывал затруднений, но не мог перейти какую-то качественную границу. Трудность заключалась даже не в сумме знаний, а в ином масштабе воображения.

Когда шла работа по сдаче «Вестника», я вспомнил фильм о Лозанове и подумал, что в истории еще не было подобной ситуации. Действительно, с того момента, когда «Вестник» приземлился на антарктическом космодроме, я автоматически стал единственным в своем роде специалистом по двадцать первому веку. Я знал свое время, жил его волнениями, знал многих выдающихся ученых, и знания эти были для меня живыми, сегодняшними. Я мог стать в новом мире историком своего времени.

Окончательно решился я после встречи с Митей Добровым. Мы познакомились в Байконурском институте истории науки и техники. Когда меня представляли сотрудникам, белобрысый паренек буквально налетел на меня:

— Юлий Александрович, давайте займемся Арсениным! Я написал о нем две работы, но многие факты его биографии так и остаются неясными.

…Через несколько дней я стал работать в отделе «Двадцать первый век» при Байконурском институте.

Сразу возникло множество проблем. Изменилась организация научно-исследовательских работ, я же привык к дедовским методам: книги, архивы, микрофильмы. Начальник информационного отдела объяснил мне, что рукописи никогда не хранились в институте. Многие из них пересняты на голограммы, а не имеющие большого значения после периода ознакомления уничтожаются без всякой пересъемки.

Мои знания о своем времени оказались довольно ограниченными. Добров был еще полон энтузиазма, его работа об Арсенине успешно продвигалась, а я уже представлял тот день, когда мои хранящиеся в памяти сведения о двадцать первом веке будут исчерпаны…

И тогда я сбежал. Не сказав никому, уехал в Новосибирск. Бродил по городу, который когда-то был моей родиной, и не узнавал его. За сто лет Новосибирск стал городом колоссальных «консервных заводов» — здесь выпускались нейтронные кристаллы, капельки размером в миллиметр и весом около тонны. Путь этих «консервов информации» был долог — их посылали на исследовательские станции дальних рубежей: за орбиту Трансплутона, к звездам…

Впоследствии я не раз совершал «побеги» и однажды попал в Елисейск. В мое время это был небольшой город с единственным научным центром — Институтом подземного земледелия. Я убеждал себя, что попал в Елисейск случайно, но, конечно, это было не так — ведь здесь жила Вера.

Я познакомился с Верой Либединской сто двадцать лет назад. Вера была биологом — работала в институте подземного земледелия, и теперь комендант института Нарыков вел меня по оранжереям, давал объяснения.

— Исследовательские работы приостановлены, но климатрон работает. Так что я здесь один, как подземный дух… Вас интересуют архивы Либединской? Они сохранились — конечно, не полностью…

Мне была странна мысль, что от Веры осталось всего несколько пыльных папок, — хотя мог ли я ожидать большего? Сто двадцать лет. Я не стремился узнать, что стало с Верой после моего отлета. Убеждал себя, что не должен этого знать. Ведь, в сущности, само мое знакомство с Верой было нарушением предполетных наставлений. Меня готовили к скачку во времени, убеждали, что моя личная жизнь — в двадцать втором веке, а двадцать первый не больше, чем стартовая площадка. В этом была логика — но всегда ли удается следовать инструкциям?..

Нарыков вызвал меня из оранжереи, и мы оказались в… тропиках. Стоял гниловатый запах девственного леса. Мы шли по тропинке между карликовыми деревьями и, в конце концов, попали в склад. Нарыков вручил мне несколько папок с рукописями и пожелтевшими стереоснимками. На одной из папок я прочитал: «Влияние солнечных вспышек на клеточную активность южноамериканской гевеи. Лаборатория Либединской В. П. Год 2027. Папка 24-А».

— Это все, — подтвердил Нарыков.

Солнечные вспышки. Должно быть, Вера занялась ими уже после моего отлета. Она никогда не рассказывала мне, что интересуется Солнцем. Я листал страницы и не столько искал смысл, сколько думал о том, что вот эти строки Вера писала вечером, при боковом свете. Буквы теснились, я чувствовал, что Вера устала, я думал ее мыслями, я вернулся назад — в двадцать первый век.

Между страницами лежал пакет. В нем были фотограммы солнечных вспышек — данные солнечной лаборатории «Икар», присланные Вере астрофизиком Вершининым. Это были цветные, по тем временам превосходные снимки вспышечных выбросов сжатого газа, выбрасываемого из Солнца со сверхзвуковой скоростью. На фотограммах были выбросы геометрически точной формы — два ослепительно белых луча тянулись в пространство и исчезали после выхода из хромосферы…