Читаем Тютчев полностью

Многие известные исследователи были убеждены, что заговор против Пушкина (говоря конкретнее, попытка «натравить» его на царя) исходил именно от супругов Нессельроде. Об этом еще в 1920-х годах уверенно писал автор знаменитой книги «Дуэль и смерть Пушкина» П. Е. Щеголев, сказавший о министре Нессельроде: «Слишком близка была прикосновенность его супруги к вражде Геккернов с Пушкиным и к дуэльному делу». Известный биограф Пушкина и Тютчева, а также исследователь быта императорского двора Георгий Чулков утверждал в 1938 году:

«Мадам Нессельроде, ненавидевшая Пушкина… была представительницей той международной олигархии, которая влияла на политику и дипломатию через своих единомышленников в салоне князя Меттерниха в Вене и здесь, в Петербурге… Она была достойной спутницей своего супруга, графа Нессельроде, лакея Меттерниха…

В салоне М. Д. Нессельроде… не допускали мысли о праве на самостоятельную политическую роль русского народа… ненавидели Пушкина, потому что угадывали в нем национальную силу, совершенно чуждую им по духу… Независимость его суждений раздражала эту олигархическую шайку».

«Ненависть графини Нессельроде к Пушкину, — говорил в 1956 году Ираклий Андроников, — была безмерна и столь же хорошо известна, как и дружеское отношение ее к Геккерну и Дантесу, на свадьбе которого она была посаженой матерью. Современники заподозрили в ней сочинительницу анонимного «диплома»… Почти вне сомнений, что она — вдохновительница этого подлого документа».

Но, конечно, нельзя не видеть рядом с графиней Нессельроде фигуры ее мужа. Он в данном случае почти не действовал сам, ибо в его положении министра и вице-канцлера это было бы, мягко говоря, дурным тоном. Но есть все основания полагать, что Пушкин сумел разглядеть его незримую руководящую роль в заговоре против себя. Чтобы убедиться в этом, необходимо отказаться от одного ложного представления.

21 ноября 1836 года, когда, по словам самого Пушкина, с Дантесом рее было «уже покончено», Пушкин написал гневное послание, обращенное к некоему «графу». Один из современников сделал на нем помету: «Письмо Пушкина, адресованное, кажется, графу Бенкендорфу».

П. Е. Щеголев, который первым осуществил широкое и тщательное исследование документов, связанных с гибелью поэта, пришел к совершенно верному выводу, что письмо это было адресовано вовсе не графу Бенкендорфу, но графу Нессельроде. Однако вскоре Щеголеву стало известно, что 23 ноября Николай I дал аудиенцию Бенкендорфу и Пушкину, и исследователь решил: поводом для встречи было именно это письмо, и, следовательно, оно адресовалось Бенкендорфу.

Но впоследствии со всей точностью было установлено, что Пушкин вообще не отправил данное письмо. Таким образом, отпало доказательство, что письмо было обращено к Бенкендорфу. И все же до сих пор оно совершенно безосновательно считается письмом к нему, а не к Нессельроде.

Между тем по всему своему тону письмо резко отличается от известных нам более 50 пушкинских писем к Бенкендорфу. «О загадочности этого послания писали не раз… — говорит Н. Я. Эйдельман. — С одной стороны, Пушкин объявляет себя «вправе и даже обязанным» сообщить власти об анонимном пасквиле и последующих событиях, и в то же время письмо почти враждебно к адресату, содержит смелые до дерзости выпады».

Уточним: письмо не «почти», а просто враждебно к адресату. А ведь у Пушкина в тот момент не было никаких оснований изменить обычный тон своих писем к Бенкендорфу на враждебный; начальник 3-го отделения собственной его императорского величества канцелярии никоим образом не был замешан в той истории, о которой писал Пушкин.

Все становится на свои места, если мы вернемся к верному первоначальному решению П. Е. Щеголева (измененному им позднее по ошибке) и поймем, что письмо от 21 ноября было обращено к графу Нессельроде, который был в конечном счете главным режиссером всей истории.

Не отправив письмо Нессельроде, поэт вместе с тем, по-видимому, постоянно держал его при себе; сложенное вчетверо, оно потерто на сгибах, что свойственно бумаге, длительно находившейся в кармане. Не исключено, что оно было и в кармане того сюртука, в котором Пушкин отправился на дуэль (правда, по другим сведениям, поэт на дуэли имел при себе не это письмо, а копию оскорбительного послания Геккерну). Возможно также, что Пушкин читал кому-либо это письмо, как он читал, например, Соллогубу первый вариант своего оскорбительного письма Геккерну, и сведения об этом могли дойти до Нессельроде.