Читаем Тютчев полностью

Посылая Пушкину свой гнусный пасквиль, Геккерн и стоявшие за ним Нессельроде стремились, как уже было сказано, натравить его на царя, но отнюдь не предполагали вступить с поэтом в открытое личное столкновение. Мы видели, что Геккерн в ноябре предпринял всевозможные усилия, чтобы расстроить дуэль (и Пушкин быстро понял, что «дуэли никакой не будет»). Вскоре после свадьбы Дантеса с Екатериной Гончаровой, состоявшейся 10 января 1837 года, новоиспеченный «родственник» отправил Пушкину письмо с предложением помириться. Но поэт, встретив Геккерна, отдал это нераспечатанное письмо, предложив возвратить его Дантесу. Геккерн, рассказал К. К. Данзас, «отвечал, что так как письмо это было писано к Пушкину, а не к нему, то он и не может принять его». Этот ответ взорвал Пушкина, и он бросил письмо в лицо Геккерну, со словами. «Ты возьмешь его, негодяй!»

Однако даже и после этого не было речи о поединке. Есть все основания полагать, что и Пушкин до самого конца не думал о дуэли. Написав к 21 ноября первый вариант разоблачительного письма к Геккерну и не отправив его, поэт в течение двух месяцев ничего более не предпринимал. Но, судя по всему, 23 января на бале у графа Воронцова-Дашкова состоялся уже упоминавшийся разговор Пушкина с царем. По реакции Николая на крайне дерзостное суждение («Я вас самих подозревал в ухаживании за моей женою») Пушкин, по-видимому, убедился, что пасквиль был целиком и полностью беспочвенным и что его изготовители преследовали единственную мерзкую цель — столкнуть поэта с царем. Именно тогда возмущение Пушкина дошло до своего предела. И утром 25 января он отправил Геккерну оскорбительнейшее письмо, которое, вероятно, было написано им еще 24 января, то есть на другой день после разговора с царем. Подтверждением тому, что лишь после встречи с Николаем Пушкин решил сделать этот шаг, являются свидетельства его задушевной приятельницы, соседки по селу Михайловскому, Е. Н. Вревской, приехавшей 16 января в Петербург. Пушкин встречался с ней 18 и 22 января, но тогда еще не было и речи об его атаке на Геккерна. Между тем при их встрече 25 января поэт поразил Вревскую своим гневом и решимостью рассчитаться с Геккерном.

Характерно, что и после получения письма Геккерн не сразу ответил Пушкину, а лишь на следующий день, 26 января. Пушкин, по свидетельству В. Ф. Вяземской, даже собирался дать Геккерну пощечину, считая, что письмо он сумел проглотить. Между тем Геккерн явно советовался со своими покровителями и обдумывал тактику.

Как уже было отмечено, Пушкин сказал после отправления письма к Геккерну о Дантесе: «С этим молодым человеком мои счеты покончены». И Дантес вышел к барьеру только как марионетка в руках прожженного интригана, который никак не хотел подставлять себя под пулю.

Вяземский писал: «Само собой напрашивается вопрос, какие причины могли побудить Геккерна-отца прятаться за сына, когда раньше он оказывал ему столько нежности и отеческой заботы; заставлять сына рисковать за себя жизнью, между тем как оскорбление было нанесено лично ему, а он не так стар, чтобы быть вынужденным искать себе заместителя?» (Геккерну было 45 лет.)

Д. Д. Благой убедительно объяснил, что именно заставило Геккерна, который в ноябре сделал все ради предотвращения дуэли, в январе послать Дантеса на поединок. Исходя из угроз, содержащихся в пушкинском письме от 25 января («обесчестить вас в глазах дворов нашего и вашего» и обещание «скандала, перед которым, конечно, я не остановлюсь»), исследователь писал о Геккерне: «Карта его была окончательно бита. Речь шла теперь… о грандиозном «скандале», угроза которого нависла не только над ним одним, но который мог задеть и его высокопоставленных покровителей, орудием коих он… являлся. Теперь оставался уже всего лишь единственный способ обезвредить поэта — физически его уничтожить, пока он еще не успел привести свой замысел в исполнение».

Можно сказать, что Геккерн как бы догадывался, что у Пушкина лежит в кармане письмо к Нессельроде… И лишь тогда Геккерн предложил Дантесу сделать то, чего столь панически старался избежать начиная с 4 ноября. У Пушкина были все основания сомневаться в самой возможности дуэли — даже и после письма от 23 января, несмотря на всю его резкость. Не задетая «честь», а боязнь разоблачения заставила Геккерна решиться на дуэль.