Читаем Тюрьма (СИ) полностью

Майор Сидоров клал голову как бы в некий букет, образованный раскрытой ладонью, и испарялся где-то среди абстракций умного постижения, когда ему случалось задуматься о предводителях бунта. Им-то чего неймется? Каких послаблений со стороны администрации они ждут, какого улучшения условий содержания требуют? Как-то не с руки им это, не к лицу, ей-богу, ведь они, будучи избранными, лагерной элитой, и без того живут, по здешним меркам, припеваючи. С воли поступают деньги, консервы, конфеты, водка. Высоко вознесла их судьба. Не приветствуются, но терпимы роскошные пиры, а они их умеют закатывать, и возможностей для того не перечесть. Администрацию взять, так она всегда обращалась с ними уважительно. Энергия ищет выхода, силушка бродит, не дает покоя? Могучая половая энергия, о которую в свое время зашибся в целом благоразумный Фрейд, что и побудило его оставить неизгладимый след в науке, беспрепятственно и колоритно расходуется в бараке безропотных петухов. А на ком отвести душу, их, что ли, не изобилие? Всегда под рукой. Казалось бы, чего еще желать? Тем не менее требуют и послаблений, и улучшений, и иначе уже нельзя: накрепко вошли в роль сознательных вожаков угнетенной массы заключенных.

Можно смеяться над вождями бунтовщиков или возвеличивать их, курить им фимиам, можно находить их воззрения нелепыми или достойными глубочайшего уважения, а их права ставить ни во что или, напротив, настойчиво и даже с фанатизмом помещать во главу угла. Пусть фанатизм напугает слабых и робких, но увидят же, что есть с чего приободриться, соблазнятся примером. Можно все это, но следует помнить, твердо держать в уме, что сущность вождей, а мы еще назовем их по именам, в любом случае остается неизменной, смех и отрицание ей нипочем, как, впрочем, и слава. Она не делится и не приумножается, она все равно как атом той поры, когда еще верили в его неделимость и он считался покоящимся в основании всего сущего; велика ее иррациональность, и все это на редкость таинственно. Я бы рискнул заговорить тут о субстанции, дескать, та сущность и является таковой, но смущает выглядывающий из уже сказанного намек на духовную сторону нашего и вообще человеческого бытия, а какая же у этих вождей духовность? Нет, с субстанцией пока повременим, в самом деле, смех и грех, если соваться с ней куда ни попадя. Но учитывать надо, на что я сейчас и указал, и если еще не ясно, что сам я высказанное наставление понимаю как свой долг и едва ли не с самого начала взял его за правило, то со временем это прояснится, как и то, какие трудности мне приходится преодолевать. Но вернемся к нашим баранам. Бунт возглавили Дугин и его близкий друг по прозвищу Матрос. Летопись бунта, то восхваляемая в качестве окончательной редакции, то низводимая на уровень беглого наброска и нигде по-настоящему не зафиксированная, при всех своих виляниях, претворениях и перевоплощениях именно этим двоим отводит наиглавнейшую роль, и если попытаться глянуть изнутри, с неких лагерных низин, они наверняка предстанут богоравными. Летопись!.. Понятно, что речь о слухах, сплетнях, бабьей болтовне, и черт бы ее побрал, эту летопись, но вот нам-то каково? Бог знает, до чего трудно, сберегая и лелея золотой запас культурных начинаний, начитанности, прекрасного воспитания, описывать всевозможных дуралеев, людей бездарных, пустых, примитивных. Дикари, ей-богу… Сам Орест Митрофанович разве не дикарь? Или, к примеру сказать, майор Сидоров… И ведь проще простого удариться в идеализацию, так и подмывает уступить нездоровой, постыдной страсти к очернению. Противоречия, в клочья раздирающие невесть кем поставленную перед нами задачу, показывают не с лучшей стороны наше собственное умственное и нравственное состояние, — а можно ли были ожидать другого состояния, если такие трудности и вообще такая несусветность? Утешает лишь соображение, что наша участь стала бы еще незавидней, когда б кому-то вздумалось походя изобразить и нас под видом каких-нибудь недалеких, ни на что путное не годных смирновчан. Да, так вот, оба, Дугин и Матрос, были смирновчанами, и символами беды нависают они над нами, топорщатся лепными фигурками вкрадчиво и ядовито ухмыляющихся исчадий ада. С тех пор как неповиновение администрации стало принимать угрожающие формы, Дугина и Матроса редко кто видел трезвыми. Их слух частенько услаждали душераздирающими воплями подвергавшиеся экзекуциям — певцы тяжкой лагерной доли. Как и почему Матрос заработал необыкновенное для абсолютно сухопутного смирновчанина прозвище, никто не знал. Может быть, на воле поведение этого великолепного самца слишком соответствовало горькому женскому присловью: поматросил и бросил. Бог его разберет!