Читаем Тюрьма (СИ) полностью

— Разумеется, поторопились! — перебил прокурор. — Какая забастовка? Нечего кивать на условия! Нашли когда призывать! В такой момент! Когда в лагерях неспокойно, а на улицах наших городов разгул преступности… И вдруг вы! Моисей из библии вы, что ли? Или тридцать сребреников за свою провокацию получили? Кто вы? Назовитесь! Вы плачетесь о будто бы невыносимых условиях жизни осужденных, а что же это вы ничего не говорите о сотрудниках исправительных лагерей и правоохранительных органов, многие из которых живут попросту в нищете? Такое, знаете ли, сложилось у людей мнение, что вы поддерживаете преступников, стакнулись и снюхались с ними и бесшабашно, да, подчеркиваю, бесшабашно одобряете все их действия. Но тогда скажите мне, вы одобряете и убийство судьи Добромыслова, это дикое, варварское, злодейское преступление?

— Я не знаю никакого судьи! — вдруг крикнул Филиппов.

— Не знаете? — Прокурор криво усмехнулся. — Итак, о злодейском убийстве нашего судьи…

— Орест Митрофанович что-то говорил.

— Ах, так? Орест Митрофанович что-то говорил? А до того, как Орест Митрофанович что-то сказал, вы и в ус не дули? Вам и дела не было до нашего судьи? И что он пал, растерзан, зверски убит, об этом вы не слыхали, а вот обо всем, что происходит в нашей колонии, сведения имеете. Как-то, знаете, удивительно…

Филиппову было мучительно, что слово «убийство», сорвавшееся с прокурорских губ, не только болезненно отозвалось в его голове, но и жутко полыхнуло прямо перед глазами, взметнулось каким-то темным пламенем, а затем, расширившись, заволокло все вокруг абсолютной, казалось, тьмой, сквозь которую он теперь пытался невесть куда заглянуть. Ему вдруг представилось, что он заглядывает, склонившись и выпучив глаза, в бездну, в неизмеримое царство первобытного хаоса, а значит, и в собственную душу, которая тоже была темно клубящимся хаосом, и была она им уже потому, что брала начало не из того источника, откуда явились души благонадежно приютившихся в бытии майора и прокурора. Отрицаю этих двоих, мелькнуло в его закипевшем уме, и уже одно это отрицание определяло, что корни его уходят глубоко в непостижимую и неизъяснимую свободу божеского миротворения и сам он полон всяческих сил, чтобы превзойти любые проявления несвободы. А раз так, то некоторым образом спадают цепи пресловутой тюремной конституции; пусть на время, но распутывается клубок идеи, долго колдовавшей над ним, распадаются узы, которыми она его опутала, и незначительными, пожалуй, кажутся обязанности, приведшие его в смирновскую колонию. Он почувствовал надобность движения, действия, какого-то безоглядного и, возможно, беспричинного бултыхания в пучине, мягко, едва ли не воздушно принявшей его, и, уже выбиваясь из сил, набычившись и побагровев, завопил:

— Не делайте из меня дурака! Я не позволю!

Якушкин, с изумлением глядя на своего руководителя, внезапно отметил для себя, какой он худенький и несчастный.

— Дорогой Валерий Петрович, кто же делает из вас дурака? — поспешил успокоить директора майор Сидоров. — Мы просто обсуждаем некоторые насущные проблемы…

Прокурор сказал сурово:

— В частности, убийство судьи.

— Я услышал… да, от Ореста Митрофановича… про это убийство, и я стал думать о нем, но я думаю, оно не имеет непосредственного отношения к нашим делам! — прокричал Филиппов.

— Мы спорим, высказываем различные точки зрения, — разъяснял майор. — Это плюрализм.

— Еще я слышал…

— Тоже от Ореста Митрофановича? — ухмыльнулся прокурор.

— Да, от него… Не правда ли, тут, в лагере, нашли в какой-то яме труп убитого зэка?

— Ну, допустим… — подобрался и сосредоточился майор Сидоров.

— Я полагаю, эти два убийства не связаны между собой.

Прокурор, выдержав паузу, возразил:

— Отчего же, можно и связать. Улики — раз, улики — два. Туда-сюда. Завязывается узел. А что по этому поводу думает Орест Митрофанович?

— Да не трогайте же меня! — закричал Причудов.

— Но мы имеем дело с правдой жизни, а не с романом, в котором действуют быстроногие сыщики и ловко распределяющие улики прокуроры, — сказал Филиппов веско. — И если я когда-нибудь в романной форме опишу случившееся здесь, я четко укажу, что оба эти убийства находятся на разных полюсах и абсолютно противоположны друг другу.

— Интересно… — На крошечных губах прокурора расцвела снисходительная улыбка. — Почему же вы так думаете?

— Потому что судья — это одно, а осужденный — совсем другое.

— И судью вам не жалко, а о зэке вы скорбите?

— Пожалуйста, без морали, обойдемся пока, — отмахнулся Филиппов. — Всему свое время. Сейчас главное — устроить так, чтобы никто больше не пострадал.