Читаем Тюрьма (СИ) полностью

Окруженный мракобесами, лицемерами, приспособленцами, угнетателями, он горел лишь одним желанием: поскорее окунуться в стихию бунта, наладить посредническую деятельность, благодаря которой окажется достижимым компромиссное соглашение между администрацией и заключенными и последние будут спасены от погрома. Подразумевалось и посрамление майора Сидорова, тянувшего к вводу войск. Напрасно майор надеялся расслабить и смягчить директора «Омеги» сытным, специально приготовленным обедом, этот план потерпел крах, хотя Филиппов всегда был не прочь вкусно поесть, а иной раз и выпить. Зная это за директором, Орест Митрофанович пускал слюнки и грезил чем-то наваристым, призывно плавающим в пятнистом от жира бульоне. В каком-то полусне запихивал он в себя исполинские и мгновенно — о чудо! — тающие во рту куски; справился бы и с полуфабрикатами, не говоря уже о библейских хлебах, чудесным образом производимых в нужном и ненужном количестве. Тут необходимо добавить, что были в запасе у майора и другие приемы, которыми он предполагал сбить с толку чересчур ретивого и настойчивого гостя. Речь о Филиппове, а Орест Митрофанович виделся уже майору ослабленным, поплывшим и почти выбывшим из вражеского строя.

И майор, и большеголовый прокурор прекрасно были осведомлены о Филиппове как о человеке, фактически в открытую призывавшем заключенных к забастовке. Не мешало это им притворяться несведущими, и начальник колонии чуть было не свалился со стула, когда то, что иначе, чем провокацией, они между собой не называли, внезапно открылось в разговоре. А Филиппов был открыт, ясная улыбка то и дело возникала на его губах, ореолом таинственности себя и свою деятельность он не окружал.

— Вы?.. Вы придумали это?.. — вскрикнул майор Сидоров, до формы бублика округлив и рот, и глаза, и морщины на покатом лбу вместе с арочно подпершими их бровями, и все свое мучнисто-белое лицо.

По соседству с ним прокурор пришел в неописуемое волнение, и сразу обозначилось, до чего трудно ему удерживать на хрупких плечах огромную голову. Якушкин, молча сидевший в углу кабинета, понял, что прокурор способен произвести устрашающее впечатление на всякого, чья судьба зависит от него, ибо даже как-то штамповано, словно избитая истина, утвердилась ясность в вопросе, что не могут в человеке столь странного и отвратительного телосложения не таиться пугающе злобные помыслы.

Прокурор заметался возле директора «Омеги», восклицая пронзительным детским голосом:

— Как вы могли? Где же ваше чувство ответственности? Вы что, вы до сих пор не понимаете, к чему привели ваши лозунги и проповеди? Да ведь эта смута, этот, как вы говорите, бунт — ваших рук дело!

— Неправда… — начал было Филиппов, но майор не дал ему договорить:

— И после всего вы приехали сюда, не постеснялись?

И снова Филиппов начал:

— После чего всего? Еще ничего, по большому счету, не было…

Он настраивался на долгую речь, о которой еще в Москве знал, что она обязательно должна быть произнесена и непременно должна произвести на служивых неотразимое впечатление.

— Да он приехал полюбоваться на дело рук своих! — крикнул прокурор.

— Никакое это не моих рук дело! — рассердился Филиппов. — Перестаньте! Вы с больной головы валите на здоровую, а это никуда не годится. Вы не хуже меня знаете, что бунт назревал задолго до того, как я призвал к забастовке.

— Побойтесь Бога, — сказал майор Небывальщиков, неизвестно к кому обращаясь.

— Я? Мне? — зашелся директор. — Мне бояться Бога? А чем я перед ним провинился?

Причудов шепнул ему в ухо:

— С этим майором полегче, покорректнее, он, можно сказать, свой…

Майор Сидоров с сокрушенным видом раскачивался на стуле.

— И так теперь у нас везде и во всем… — вещал он горестно. — Всякий говорит первое, что на ум приходит… Ни малейшей ответственности. Откровенная неразборчивость. Никто не задумывается о последствиях, а тот, кто при этом еще и действует, не думает вовсе… Вы, Валерий Петрович, хоть иногда задумываетесь? — печально обратился он к Филиппову. — А если в лагере погибнут люди?

— Представители администрации или даже заключенные… — вставил прокурор.

— Вы и тогда не признаете, что поторопились с этой вашей забастовкой?

— Я не поторопился, — возразил Филиппов, ущемлено взглядывая на хозяина кабинета. — Условия, в которых живут осужденные…