Читаем Тюрьма (СИ) полностью

К обществу применимы установки философа Ильина, написавшего, в противоположность Толстому, о возникающей время от времени необходимости сопротивления злу насилием. Филиппов как раз на днях ознакомился с трудами этого замечательного мыслителя. А на верхних этажах тюремного мира, на вершинах тамошней иерархии выработаны законы, обязывающие — это касалось только самих заключенных, а еще тех на воле, кто задумывал или уже совершал правонарушения, — уважать и ценить ближнего почти что как себя и чинить расправу лишь над теми, кто эти законы вздумает сознательно или бессознательно преступать. Сама логика как исторического развития, так и текущих дел обязывает замахнуться кулаком, в котором окажутся мощно сжатыми воедино Толстой, Ильин и лучшие из сидельцев, — только это обозначит контуры гармонии, обеспечит конечное торжество справедливости. Но ничего из филипповской проповеди ни таинственный вислоухий, к которому Филиппов сомнамбулически апеллировал, ни распоясавшийся Ш. не узнали, не услышали, прозевав впавшего в экстаз исповедания своей веры гостя. Между тем что-то в телодвижениях хозяина заставило Филиппова напрячь пристальность, вглядеться на особый лад и мало-помалу протрезветь.

— Ну, вот Никита красив, ему девушка в редакцию писала с нежностью, а что такое ты… да хотя бы в сравнении со мной… — говорил созерцающий директор неопределенно, еще не совладав с догадкой, не зная, как толком ею распорядиться. — Неправильно пляшешь, гадко…

А Ш. уже натанцевался. С трудом переводя дух, отдуваясь, он разъяснил своим гостям, что присутствие столь крупных и пленительных общественных деятелей, как они, повергает его в трепет, в состояние детской робости; он готов пойти на поводу; он смиренно готов ко всему, даже, между прочим, и к тому, чтобы удовлетворить их домогательствам, если они не прочь попользоваться его прелестями. Чтобы убедить гостей в своей самоотверженности, он распахнул халат, обнажая, в полноте омерзительной картины, голое волосатое тело.

Гости откровенно ужаснулись и, повскакав с насиженных было мест, отшатнулись. Якушкин вскрикнул отдельно, ибо под кожей у Ш. вздрагивал и волновался жир, как травяная поляна под внезапными ударами ветра, и это его поразило.

— А что, — болотно всхлипнул Ш., - принцу или там князю люксембургскому можно, американскому посланнику тоже, и только мне нельзя? Ой, какие вы щемящие душу! Но точно ли нужна заунывность? И эти дисциплинирующие правила… Раскрепоститесь, и пусть будет хоть немножко щенячьего восторга!

Не шутя прогневались директор и журналист. Удалились, с треском захлопнув за собой дверь. Ш. шелестел вдогонку:

— Вы неправильно меня поняли. Я согласен отступить. Нельзя так нельзя, не надо так не надо. Я готов прямо у вас на глазах вернуться к прежнему образу жизни, и мы прекрасно поладим.

На погруженной в сон улице Филиппов сказал:

— Только сумасшедшим могло придти в голову свести нас с этим отщепенцем. Этот растлитель… Да сама жизнь в таком свете выглядит сумасшедшей! Ну и жребий нам выпал… Наша пенитенциарная система рушится, гибнет, и под ее обломками рискуют погибнуть многие несчастные, а тут несказанный урод…

— Ну а там, в системе, разве нет своих уродов, и мало ли их? — неожиданно возразил Якушкин. — Все эти воры, насильники, козлы, петухи… С какой это стати им уделять больше заботы, чем какой-нибудь старушке, которая прожила честную, добрую и ни в чем не повинную жизнь, а теперь мучается из-за мизерной пенсии, едва сводит концы с концами?

Директор промолчал, удрученный пониманием дела, внезапно и некстати высказанным журналистом. Он знал, в его конторе трудятся люди, в общем и целом, случайные, готовые в любой момент отвлечься и, скатившись с позиций научного подхода к тюремной проблеме, с головой окунуться в омут мирских забот, той ужасающей бытовой возни, что так затрудняет поступь домогающегося истины идеалиста. Если не держать их в узде, не воздействовать на них своего рода административными мерами, они тут же вспомнят, что контора, пусть даже приносящая им определенный достаток, не имеет ведь государственного статуса, стало быть, занимаются они делом не вполне официальным, в каком-то смысле выдуманным и построенным на песке. А ну как пожелают вернуть себе привычный и заурядный, обыденный, а не мнимо озабоченный удаленными, малодоступными проблемами облик, пожелают, чего доброго, и станцевать, как танцевал только что этот пошляк, этот невыразимо порочный субъект? Но других людей не сыскать, а контора уже фактически состоялась, уже почти на ходу; приходится всех ценить, всем давать единственно верную оценку, и на вес золота даже такой легкомысленный работник, как Якушкин.

— Видеть только черное или белое… — снова разговорился директор, — людей делить на светлых и темных…

— Не о светлых зашла у нас речь, а о розовощеких, пышущих жаром, — поправил Якушкин, — попадались такие в старое доброе время.