Читаем Тюрьма (СИ) полностью

Свой островок в разливе гласности друзья искали основательно, но раз уж в этом поиске они поневоле противостали разгоряченной журналисткой братии, а от органов, прежде тихо и скромно (были и такие) напитывавших Якушкина заданиями опрометчиво отошли, то как было избежать случаев, причем, как правило, комических, порой даже и не без душка? Филиппов, исходя из нужд затеянного им производства и требований времени, выправил своего нового друга Якушкина в ярого, хотя немножко и надуманного, как бы опереточного, либерала, потому возврата к прежним кормушкам у того уже быть не могло. А огляделись друзья среди снующих, копошащихся, шоркающих там и сям фактических единомышленников, и душа их стала не та, крепко было уязвлена. И это ведь прибавление: сознание не прояснилось и не возмужало, положим, зато нечто глубоко личное, к примеру сказать, самость, та заметно подросла. Так вот, о случаях; расскажем поскорее, или нам еще долго не выпутаться из этих предварительных описаний. Несмотря на многолюдность и огромный масштаб Москвы, Якушкину то и дело подворачивался его давний знакомец Ш., тотчас начинавший пританцовывать — праздновал встречу. Он сильно обветшал, теперь уже какой-то невероятно багроволицый, странно причмокивающий, громко вдруг щелкающий языком, и всякий раз оказывалось, что этот человек связан с тем или иным печатным органом. Он имеет свободный доступ в газетный мир и направляет капризную, своенравную политику издателей. Злоба дня… Финансовые потоки… Ш. смотрит далеко в будущее. В правительстве мерзавец на мерзавце; и все воры. Возможно, придется уносить ноги. Старая добрая Англия приютит… С помощью Ш. удалось опубликовать статью Якушкина о погибающем в тюрьме, изнуренном болезнями, гонимом следователями и сокамерниками человеке. Директор и журналист отправились к красномордому пройдохе отпраздновать успех, а затейник, врунишка того только и ждал. Привечал на славу. В домашних условиях Ш. оказался облаченным в пестрый халат и тапочки на босу ногу пухленьким, потряхивающим жирком господином. В какой-то момент Филиппов, успевший разговориться на свою излюбленную тему, закричал в ухо Якушкину:

— Эх, сюда бы стоящих слушателей, достойную аудиторию… Но даже запоминание не обеспечено, и все уйдет в песок! А накатило, я чувствую, и я сейчас в такой способности высказаться, что вам тут, глядишь, места мало покажется!..

Якушкин, подняв на уровень груди руки и показательно выставив пустые ладони, сделал обиженное лицо, пожал плечами, но это было лишь слабыми знаками его душевного состояния: он был страшно поражен тем, что директор ставит его ни во что как слушателя.

— Ты, вислоухий!.. — разорялся директор, неизвестно к кому обращаясь. — Разве ты в состоянии меня понять?

С захмелевшим Ш. получилось еще абсурднее и достигло разнузданности, как будто он напрямую задался целью изобразить невозможность для него попадания в тесноту малого пространства. Трудно сказать, какие свои действия он обдумал заранее, а что вышло импровизацией. Директор еще горевал оттого, что откровения, готовые сорваться с его губ, пропадут всуе, улетучатся и забудутся, а ни о чем не горюющий Ш., пьяненький и с бьющей через край оголтелостью, уже выбежал на середину комнаты и пустился в пляс.

— И у меня амбиция! — крикнул он директору.

Важно хорошенько все это уяснить, и прежде всего ту истину, что директор отнюдь не заблажил и не утратил внезапно чувство реальности, хотя испытания, выпавшие на его долю, вся столь непросто для него сложившаяся жизнь могли бы легко надломить, и даже в самый неподходящий момент. Но разве что кого послабее, а у него натура была крепкая, закаленная. Там, у Ш., директор хотел, если брать по большому счету, выразить нечто существенное, внести в массы свет, поделиться кое-какими важностями из своих бесконечных мудрований о тюремных законах. Но не застиг массы врасплох, те, как всегда, во всеоружии безразличия и наглого неуважения к своим пророкам, а в лице Ш. так и взбеленились, восстали вдруг с присущей им дикостью.