Читаем Тюрьма (СИ) полностью

Вскоре неприятны сделались нашей славной парочке внезапно закишевшие вокруг газетчики, показались еще хуже прежних, надутых, преисполненных важности, румяных. Резвости и как будто даже немножко трагического простодушия, взыскующего гениальности идиотизма, какого-то ручейком журчащего и звенящего чистосердечия у нынешних больше, но это показное, одна лишь подделка: чуть надави, и становится вонько. Они почти все сплошь напряженные, мелко стреляющие глазками, с лицами, спрятанными в неопрятную бороду и не то озабоченными и по-заячьи испуганными, не то не могущими выйти из какой-то властно налегающей тени, во всяком случае, определенно темными лицами, не умеющими быть хорошими и добрыми. Эти тонконогие юркие люди — люди полпердончиков, ужимок, едких и якобы остроумных высказываний и, между прочим, требующие для полноценного их описания почти не употребляемых нами слов, то есть, если угодно, скабрезные, сальные, восковые, маргинальные и т. п. — словно выбежали из разных щелей и норок прямо на ярко освещенную сцену большого театра и, зная, что у них нет и не может быть основательности, а есть немножко времени, чтобы сыграть переломную в историческом смысле роль, принялись притоптывать, взвизгивать, брызгать слюной, гоготать. У них животы бывают — что твой Эверест! — а руки-ноги все равно тощенькие и, глядишь, беспрерывно дрыгающиеся, как если бы они всегда в угаре блуда, инерции которого не могут остановить с детских пор. Помрачнели друзья, несколько ознакомившись с этой публикой. Может, что-то не так увидели, обман зрения наметился? Или предрассудки заговорили? Не выскочила ли, как черт из табакерки, наша непомерная субъективность, не затмила ли нам очи, преобладая над сущим? Но разбираться некогда и незачем. Серьезной литературе, изящной словесности в целом лучше не заниматься таким человеческим материалом, если она не хочет оставить после себя одну лишь ребяческую, инфантильную, провальную, безмерно уступающую мировым стандартам писанину. Шутки хороши были у Достоевского, у Чернышевского, у Писемского, и мы готовы наследовать им в этом с не меньшим жаром, чем в прочем, но времена изменились, люди, даже все как на подбор демократические, голливудские, неописуемо помельчали, а гонору у них страшно прибавилось, шутить без разбору, без претензий на элитарность теперь не пристало. И если мы позволим себе припекать всякий сброд, изгаляться над шушерой, кричать со смехом: а, бесы! — это, согласитесь, будет дурной тон; за это в рай нас не возьмут. Тоньше нужно, хитрее, изощренней… Дело не в тех вывалившихся из какого-то вселенского гротеска газетчиках, дело в том, что юркие люди, всякого рода выскочки и временщики в принципе не заслуживают внимания. С другой стороны, сказанное отнюдь не означает, будто нам взбрело на ум начисто отвергать родство истории с анекдотом и выкинуть из вечности даже малейший намек на течение времени, будто мы не шутя настроились избегать всего случайного, эпизодического, а если не посчастливится, так непременно выдать какую-нибудь напраслину, гадость или похабщину. Таких умыслов у нас нет, но грех было бы не отметить, что в общем и целом это самое случайное и эпизодическое почти всегда выглядит не лучшим образом. Это как у иного славного актера: назначь его Гамлетом, он будет царь и бог, а поручи эпизодец — выйдет троянская война в пересказе циркового клоуна. Человек должен быть основательным, и роль в жизни ему должна отводиться основательная, а выбегать на сцену из щели, чтобы что-то там успеть буркнуть, пропищать, — последнее дело.

Этим истинам — о литературе, о культуре поведения, о разных типах людей — учила не слишком человечная в те дни действительность Филиппова и Якушкина, искавших надежную пристань в газетном мирке. Теперь, прояснил ситуацию Якушкин, теперь понятно, почему та сумасшедшая читательница выбрала меня, почему она захотела именно меня вытащить из этой кунсткамеры и наградить поцелуем: я пригож, у меня что называется открытое лицо, прямой взгляд и приятная улыбка, я шутлив, но не шут, я подтянут, не исключено, кстати, что она, хоть фотография в газете была не лучшего качества, даже и отсутствие задней мысли сумела высмотреть.

— Честь тебе и хвала! — выкрикнул поставленный газетным людом на грань нервного срыва Филиппов.