Читаем Тюрьма (СИ) полностью

— Филиппов, может, плачет, сидя на нарах, — ответил Якушкин.

Орест Митрофанович воскликнул с чувством:

— Да вы что! Плачет? С чего бы это? Он мужественный и неистовый, и он умен как не знаю кто, ему плакать не пристало!

Как и ночью, заключенные, ощетинившись палками и мечами, толпились у решеток, повернув встревоженные лица к воротам, которые вот-вот должны были открыться. «Ракетчики» бегали по крышам, где были расставлены баллоны, и издали их намерения могли показаться до чрезвычайности опасными. Но ни те, кто командовал настоящими солдатами, ни те, кто возбужденно, в приподнятом настроении ожидали начала представления на улице, в окнах и на крышах домов, как будто и в расчет не принимали боевые приготовления лагерников.

Солдаты, опустив на лица прозрачные щитки, построились в колонну, которая спереди и по бокам вдруг красиво очертилась ровной линией поднятых на уровень груди щитов. Ворота медленно, с угрюмой торжественностью раскрылись. Солдаты, одновременно ударяя громко по щитам дубинками, четким шагом вступили в зону.

«Ракетчики» отступили, едва первый ряд этого похожего на рыцарский строя — незабываемое зрелище! — пересек границу еще мгновение назад мятежной территории. Отступление тотчас превратилось в паническое бегство. Несостоявшиеся защитники со всех ног неслись по крышам, прыгали вниз и бежали к своим баракам. Толпа у решеток выставила перед собой деревяшки, собираясь принять бой, но в то же время пятилась, помаленьку отступала, а затем, когда колонна солдат приблизилась к ней почти вплотную, обратилась в бегство и она.

Солдаты по всем направлениям легко превозмогали сопротивление бегущей массы. Многие бросали палки, прижимались к стенам или падали на землю, стараясь показать, что они никак не замешаны в бунте и ждали солдат как избавителей от гнета затеявших опасные игры лагерных политиков. Направления сначала зримо диктовало устройство лагеря, но вскоре все смешалось, солдаты побежали уже небольшими группами или даже поодиночке, преследуя бросившихся врассыпную заключенных. Пошли в ход дубинки, и вот тут-то зрителям открылось, что со стороны понять солдатскую логику непросто. Рисунок взмахов и ударных падений, образуемый дубинками, как будто ясно говорил, что ничего сложного и тайного в ней нет, а загадка между тем росла, как облако, начинавшее с малого. Бегут как одержимые, и словно торопясь куда-то, — подвернувшийся узник отделывается почти что легким испугом, огреют на ходу, отпустят крепкую затрещину, может, пнут коленкой под зад. Живи дальше! Но вот уже в солдатском горячем кольце некий парень, может быть, и в самом деле мирный, отнюдь не бунтующий, — следует жесточайшая расправа, дубасят за милую душу; лежит потом человек на земле в беспамятстве. Много таких случаев произошло, то есть как одних, так и других, и неужели что-то там зависело от настроения, образно выражаясь — от психологии, того или иного солдата, каждого в отдельности?

Наиболее внушительная группа солдат устремилась к бараку, где засел Матрос и вход в который преграждала баррикада из кроватей и тумбочек. В щели просовывались палки, отражая солдатский натиск. Наступил момент некоторого замешательства: против кроватей с дубинками не повоюешь! С крыши защитники барака выплеснули на солдатские головы несколько ведер кипятка. Но после того как командовавший этим отрядом офицер вытащил из кобуры пистолет и выстрелил в воздух, здесь тоже началась паника, и баррикада опустела. Солдаты быстро расшвыряли кровати и ворвались в барак, который тотчас огласился руганью и воплями очутившихся под дубинками.

Люди забирались под одеяла, заворачивались в них с головой, иные заползали под койки. Вой стоял невообразимый. С чавкающим звуком реагировали на удары тела, шелестяще, в некоторых случаях с непонятным шорохом шлепались на пол. Какой-то человек забился в истерике, на губах забурлила пена, сделалось похоже на припадок. Раздался звон разбитого стекла: это Матрос швырял пустые бутылки, и они попадали в солдат, в стены, в окна. Подбежавший солдат, обрушивая дубинку на голову Матроса, успел увидеть ее некой сморщенной редиской или просто выпуклой пуговкой, Матрос же собирался схватить очередную бутылку, но он-то как раз не успел. В силу какого-то недоразумения или потому лишь, что события разворачивались не рядовые, Матрос, упавший было на койку, вдруг поднялся и после, хотя был оглушен ударом, продолжал стоять с настойчивостью изваянной на века статуи. Его голова впечатляюще окрасилась кровью. Солдаты на миг замерли в недоумении перед этим зрелищем, как-то странно волнующим, а офицер, не менее их изумленный и отчасти даже напуганный, остановился в двух шагах от смотревшего на него с тупой отвлеченностью вождя мятежников и, снова потянувшись к кобуре, дико закричал:

— Застрелю, гадина!

Как бы опомнившись, Матрос благоразумно рухнул на пол. Его окружили солдаты, дубинки взметнулись вверх.

* * *