Читаем Тюрьма (СИ) полностью

Страна у нас большая, неохватная, и в ней, естественно, творятся порой вещи удивительные, совершенно неожиданные и попросту непонятные для кое-кого из обитателей тесных городских жилищ, для людей узких взглядов, закосневших в готовых формулах и въевшихся, а порой и откровенно навязанных извне представлениях. Дело в том, что я не верю, будто ничего не осталось, не уцелело от былой романтики народных сект, а все то, что можно было отнести к манифестациям народной мифологии, превратилось в подлый набор убогих слухов и сплетен. Сейчас, положим, не кинешься в народную мистику, как поступил поначалу водившийся с декадентами поэт Добролюбов, впоследствии теоретик, сочинитель темных текстов духовной направленности. Не побежишь в московский трактир, где собирались мудрецы, этакие народные мудрователи, а высоколобый и даже у взыскательного западного читателя снискавший известность философ Бердяев, между прочим, описывал этот трактир с восторгом, как место, где испытывал небывалое удовольствие от общения с людьми. Сейчас, конечно, и сами повсеместно распространившиеся нравы и вкусы оставляют желать лучшего. Загадочные, овеянные тайной, окутанные странно воплотившейся небывальщиной деревни с подземными, хорошо замаскированными ходами от дома к дому пропали из виду, ушли в некую смутную легендарность. Однако неожиданные и твердые, на редкость значительные явления бывают. Чтобы их различать в общей текучке, нужно не замыкаться в себе и тем более в тошном «ну, мы-то знаем, нас на мякине не проведешь!», а некоторым образом верить в их вероятие, с торжеством при этом отмечая, что перво-наперво обличители как раз смотрятся куда серее и бездарнее упомянутой текучки, уступая даже и многим разносчикам слухов и сочинителям сплетен, иные из которых вполне способны предстать людьми изобретательными и даровитыми. Так, я принимаю на веру слух о лагерном самородке Степе, который накануне переговоров между мятежниками и представителями администрации не то пал от руки Дугина-младшего, не то был зверски избит по его приказу. Не град Китеж, конечно, этот Степа, чтоб о нем много думать и говорить, но все же… Степе принадлежит уйма творческих идей, это он знатно, с выдумкой оснастил обороняющихся редчайшими видами вооружений, и не удивительно, что вождь, готовясь к переговорам, призвал Степу с тем, чтобы он придумал и изготовил этакую штучку, которая в случае надобности одним махом перебьет всех переговорщиков, «паля налево и направо». Велико же было изумление вождя, когда он услышал от Степы следующий ответ:

— Уймись, брат, и не бравируй неуместным желанием всех перебить. Я вооружаю наших людей в защиту от неоправданного насилия со стороны солдат и их разъяренных командиров. Но на переговоры идут с настроем на то, чтобы разрулить и урегулировать. Зачем же стрелять, жечь там или хотя бы пальцем кого-то тронуть? Как не подумать о высшей правде? Я в нее верю, и ты моей веры, как ни бейся, не поколеблешь. Скажу, не утрируя, что у нас здесь в обстоятельствах, как они складываются в связи с предстоящими переговорами, намечается гуманизм, а не кровавое месиво, и это, парень, не шуточки тебе, не игры пустопорожнего ума. Ты подумай об этом, как и о той правде, на высшее значение которой я все пытаюсь открыть тебе глаза. А чтобы предотвратить внезапный обвал с высоты правильных размышлений в глупости соблазнов и непоправимых выходок, я не дам тебе страшного оружия. Очистись, брат, от зловещих помыслов и подобрей. Сделай правильный ход.

Говоря все это, Степа не подбоченивался, не складывал руки на груди, не принимал высокомерный и напыщенный вид, не становился в позу бросающего вызов человека. Он как будто даже немножко шутил, во всяком случае, какая-то усмешка блуждала на его губах, а в глазах плясали лукавые огоньки. И в то же время он был непреклонен, тверд, как кремень, несгибаем, и могло показаться, что сама вера, в его случае туманная, совершенно не разъясненная им до конца, легла на его тщедушную фигурку несокрушимой броней или накрыла облаком, попав в которое такой легкомысленный и пошлый человек, как Дугин, мог разве что потеряться и, обеспамятев от страха, сдуреть, как зашибленный пес. Сказать, что Дугин рассердился, значит ничего не сказать.

— Правильный ход? — закричал он.