Читаем Тюрьма (СИ) полностью

Негодяй пригрозил пытками, изощренным мучительством, и даже был готов вступить в продолжительную, способную переубедить непокорного и своенравного Степу полемику. Но Степа сразу определил, что будет прочно стоять на своем и ни пытка, ни полемический задор никак не повлияют на его окончательное решение отправить Дугина на переговоры безоружным и добрым. Его дальнейшая судьба неизвестна, понятно только, что он с честью вытерпел все мучения, прописанные ему зашедшимся в ярости узурпатором, и вере своей не изменил. Собственно говоря, подлежит сомнению сам факт существования этого Степы, и не исключено, что он придуман сторонними праздными людьми для создания видимостей красы лагерной повседневности, унылой и злой. Но я верю: Степа был, — а раз уж примешивается опора на веру, не лишне присовокупить утверждение, что он не только был, но есть и будет. Неизбежны и в определенном смысле естественны вопросы, за какие грехи попал он в лагерь и не безмерно ли тяжек лежащий на его совести грех, но первым делом напрашивается все же соображение, что Степа — герой и мученик, подхвативший и понесший на своих плечах мифологию, способную порадовать, ободрить: протри только глаза, человече, и тебе легче станет дышать, ибо сразу сыщешь, откуда черпать вдохновение. О, не всякая сплетня и измышление служат святому делу создания мифа. Не будем забывать, что профанация нынче в фаворе и гуляет вовсю. Но Степина история, независимо от того, что коренится в ее основе, не просто тянет на миф, но является тем драгоценным зерном, из которого, как можно предполагать, даже и без всякого Степы вырастет, в конце концов, прекрасный мир исключительной, возвышающейся над обыденностью, исполненной таинственности и светлой веры в чудеса действительности.

Спросят: кому это нужно? чем это важно? Так ведь лишь подобные «нововведения» способны вернуть нас в область творческих подвигов, снова одарить нас жаждой великих свершений. Я всегда хотел заниматься разумным делом, а не сидеть в тюрьме, пить водку или беспокоиться о биржевых котировках. Не всегда, конечно, получалось, жизнь не так проста, чтобы идти на поводу у желаний даже заслуживающего этого человека. Человек заслуживает памятника, а ему — кукиш! — это фактически в порядке вещей, сплошь и рядом случается. Да, так вот, литература… куда еще серьезнее, и есть ли что-нибудь полезнее и великолепнее ее на свете, и я занимался ею, разумеется, не слепо и доверчиво, а с разбором и принципиально, с исключающим ошибку подходом. А можно ли говорить о серьезности подобных занятий, если они не подогреваются такой загадочной силой, как вдохновение?

Повторяю, этого Степу, возможно, просто выдумали, но значит ли это, что его и не могло быть? Да разве же сам факт такого измышления, таящий в своей сердцевине возможность мифологизации, не указывает, что Степа нужен и мир стал бы лучше, если бы он был? Есть действительность, в которой Степа присутствует, хотя на самом деле его нет; и есть действительность, в которой его нет, хотя он все же зовется Степой и некоторым образом присутствует, живя как все. Причудовым и Якушкиным, а они люди вовсе не скверные, но внутреннего огня лишены, недоступна первая действительность, и они вынуждены отдавать все силы второй, мучаясь и Бог весть какие цели преследуя в ее тесноте. А у счастливых обитателей первой случаются высокие порывы, как раз совершение заветных творческих подвигов и предполагающие, но штука в том, что эта действительность требует веры в ее существовании, а без такой веры не только она никого и не подумает приютить и обогреть, но вообще все бессмысленно, бесполезно и никчемно. И если бы не вера, не ощущения таинственности и великолепия, даруемые ею, — эту веру многие наверняка назовут простодушной, жалкой, предосудительной, глупой, — разве смог бы я скудной писанине, какой был этот роман в его прежнем виде, придать облик более или менее достойного в литературном отношении произведения? Поэтому я, разделяя, между прочим, многие выводы известного мыслителя эстетического направления Ортеги, говорю, что жизнь Степы или, скажем, походя выдумавших его, может быть, не заслуживает большого внимания, тогда как сам вымысел о нем, хотя бы только вероятный в этом случае зародыш мифа, — вот это-то дорогого стоит. Примерно те же соображения высказывал и великий Леонтьев.

В этот напряженный и, как нередко бывает, переломный момент Орест Митрофанович глянул вниз. Лагерь перед ним, как и перед журналистом, лежал словно на ладони. На крыше появлялись все новые и новые зрители. Об этом стоит упомянуть прежде всего потому, что один из зрителей, востренький, замечательно увенчанный сединой, распространявшейся и на подбородок, старичок, подойдя к самому краю, смотрел вдаль, махал рукой и не без удивительной при его хилом и как бы нежном телосложении зычности кричал:

— Степа, как ты там?

Орест Митрофанович подался корпусом вперед, вытянул шею и воззрился глубоко вниз с высоты девятиэтажного дома.

— А не упадем, не сорвемся? — спросил он озабоченно.