Читаем Тюрьма (СИ) полностью

Хотя все уже было оговорено и организация мероприятия могла заочно претендовать на самую положительную оценку, начало встречи переносилось несколько раз, на короткие, правда, промежутки времени. И не объяснить это тем, будто кто-то счел невозможным, а то и неприличным для живого человека делом ступить на символизирующую некий мировой тупик, пронизанную холодом могилы переговорную территорию. Будто бы, мол, оно даже ниже достоинства благородного лагерного вождя Дугина оказываться в подобных местах. Никаких протестов на этот счет не было ни в мыслях, ни на деле, причина отсрочек крылась в том, что заключенные беспокоились за своего предводителя и все не решались отпустить его. Некоторые начинали с того, что, желая прикоснуться к нему на прощание, в довольно-таки мирном приливе благоговения трогали его локоть или плечо, но затем, почувствовав неожиданно, что глаза увлажняются, а сердце падает в жуткую пустоту, принимались не без ажиотажа и какой-то мелодраматической нервозности цепляться за его одежду и уже действительно не отпускали своего кумира, боясь, видимо, потерять навеки. Он же, надо сказать, становился все печальнее и принимал все более трагический вид, но твердо стоял на том, что идти должен он. В последний раз он чувствовал себя выпестованным особыми условиями лагерной жизни барином, чей авторитет поднят на небывалую высоту. Перед ним преклонялись, его мужеством восхищались в полный голос, какого-то ничтожного человека заставили чистить его ботинки, и он с удовольствием впитывал лесть и похвалу, снисходительно благодарил за хлопоты вокруг его персоны, гордился собой. Наконец собрались, и подполковник сдержанно, в скупой на эмоции и всякие посторонние нюансы манере человека действия предложил Дугину изложить требования заключенных. Он, впрочем, позволил себе вкрадчиво заметить:

— Они ведь у вас давно обдуманы, уж созрели, не правда ли? Не удивлюсь, если окажется, что они успели принять характер тезисов.

В полумраке мерцали глаза осужденных, остро сверкали брошенные исподлобья настороженные, грозные, злые взгляды. Дугин предоставил первое слово «штатному оратору» Гонцову. Тот проделал несколько жестов ярости, издавна владеющей душами рабов государства (таковыми, известное дело, являются осужденные), и очень скоро перешел на визг, в котором трудно было что-либо разобрать. Подполковник поморщился, недовольный этим поворотом к комедии. Вася невозмутимо стенографировал. Гонцов хотел в своей критике перескочить с государства на личности, в первую очередь на личность майора Сидорова, уже вполне заслуживающего наказания и даже уничтожения, но предостережение — Дугин пошевелил пальцами руки, эффектно, как бы с некой царственностью помещенной на грубо сколоченном столе, — остановило его. Малый сей понял, что вождь предлагает ему говорить по существу, — прекрасное, своевременное предложение, но еще хорошо бы знать что-то о том, как его исполнить. Что происходит или, по крайней мере, должно происходить с людьми, когда они говорят по существу? Страшная сила неведения погрузила Гонцова в задумчивость, ничего существенного в себе не заключавшую.

Заключенные, которых не оставляла тревога за вождя, вооружившись деревянными и металлическими палками, приблизились, насколько это было возможно, к месту переговоров, а в войсках, давно уже замкнувших кольцо осады вокруг лагеря, объявили повышенную боевую готовность. Говорят, человек, в трогательный миг прощания удостоившийся кратковременной должности чистильщика дугинской обуви, тоже стоял в толпе, прижимал к груди сапожную щетку, поглаживая ее подрагивающими пальцами, а и думая бешено отбиваться ею в лихую годину, и в невыразимой тоске смотрел на окно, за которым, по мнению многих, как раз и протекали судьбоносные переговоры.