Читаем Тюрьма (СИ) полностью

Если всмотримся повнимательнее и если кое-какие потаенные вещи вдруг приоткроются нам, увидим: связи между людьми вырастают, как пузырьки на воде, и эти пузырьки вдруг наливаются кровью. И сами люди становятся пузырьками, словно их обрабатывают некие из мрака вышедшие, единственно ради глубокого недовольства условиями жизни и общим характером мироустройства, врачеватели-мизантропы. На самом деле, Виталий Павлович как успел возлюбить, так успел и разлюбить младшего брата, во всяком случае, разочароваться в своих чувствах к нему, и судьба этого человека перестала его занимать, но в то же время заботы о будущем Дугина-младшего давались ему не так тяжело, как, например, Архипову думы о Бурцеве. Тщательно, но и с легкостью преодолевал он препятствия, которые, как казалось ему в иные минуты, и препятствиями-то назвать было нельзя. Коротко сказать, действовал он основательно, капитально, а не наобум, как Архипов. Слезы матери заронили в его душу сознание необходимости освободить брата, Виталий Павлович воспринял это как свой долг, что его на время даже развеселило, а Архипов сидел в глухой норе, и движения его души были импульсивны, отрывочны и безнадежны: то он порывался сдаться, то впрямь отдать все силы освобождению Бурцева, то бросить жену и бежать куда глаза глядят. И стоило ему задуматься о Бурцеве — голова наливалась тяжестью, мешала до невыносимости и виделась все и вся придавившим черным чугуном. Так стоило ли вообще думать, и почему Бурцев? Зачем Бурцев? А еще этот ненароком подвернувшийся журналист, его-то для чего было втягивать в дела, на помощь в которых на него нет никаких оснований рассчитывать? Как все запутано! И продолжает запутываться. Рисовалось, будто обессилевшего и плачущего журналиста некая незримая сила утаскивает в пропасть, значит, и сам уже катится Бог весть куда. Журналиста было жалко. А Инга, похоже, хиреет, уходит в себя, оскудевает душой и разумом; все мельче и мельче становится, но и злее. Архипов, сам никак и ничем не обогащающийся, клонящийся к закату, представить не мог, как все это, с ним происходящее, не похоже на случай Дугина-младшего, узника, имеющего все шансы снискать знаменитость. Казалось, речь шла не о побеге и последующем нелегальном проживании, а о солидном заговоре, ведущем к восшествию на трон нового правителя в лице одновременно старшего и младшего. Вот случай, не знающий путаницы и не предполагающий ее в будущем. Разберутся, кого следует разуметь старым правителем, или угадывать под маской такового, ввиду выдвижения нового. Братья же войдут один в другого, образуя слитность, поразительное единство. И это предопределено и не требует ни пророчеств, ни дополнительных и что-то предваряющих комментариев, ни даже веских причин для того, чтобы действительно осуществиться. В дугинском случае — блеск, в архиповском — нищета.

Но как оскудение и уклон к праху Инги выглядели реалистическим направлением в ничтожной живописи безумия, творимой ее мужем, так большим и справным реалистом смотрелся и подполковник Крыпаев, по-своему, со своей постановкой задачи, тершийся и трудившийся возле фантастически громоздимой дугинско-вавилонской башни. Сообщая Виталию Павловичу намеченную дату переговоров, — позволим себе пренебречь неопределенностью в вопросе, присутствовала ли при этом Валерия Александровна, — подполковник жестко предпринял попытку тут же, то есть прямо на текущем подготовительном этапе, вытянуть из Дугина сведения об Архипове и убийцах судьи Добромыслова. Он знал, эта попытка обречена на провал, но знал он и то, что она необходима как нечто, лишний раз утверждающее логику его хлопот и укрепляющее их смысл. С тем же умыслом он и поторговался немного, заговорил о половинчатости, ну, коль не Архипов, так хоть убийцы судьи, хоть их давайте; намекнул, что сумеет как-нибудь хорошо польстить будущему депутату в обмен на полезную информацию. А в будущем, помимо депутатства, еще ведь и грандиозная, если не вовсе абсолютная, узурпация, так разве не стоит грядущему богдыхану, пока он не впитал братца, не поглотил разных там заезжих подполковников, администраторов всех мастей, общественных деятелей и их противников, слегка вознаградить своего верного слугу за его, буквально сказать, каторжные усилия? Но Виталий Павлович был неумолим. Не вполне доверяя подполковнику, а также помня, что полнотой информации все равно не владеет, он сказал сурово:

— Всему свое время.

Подполковник стал изящно и натренированно, как настоящий разведчик, извиваться, добиваясь нужного ему эффекта. Он, между прочим, улучив момент, расплылся в похвалах красоте Валерии Александровне и ее выдающейся роли в разных телодвижениях и жестах местного бомонда (как политического, так и культурного разлива), вскользь обронив, что эту роль можно, конечно, поставить под подозрение. Присутствие самой Валерии Александровны при этом продолжало носить абстрактный характер, а Виталий Павлович оставался тверд.