Читаем Тюрьма (СИ) полностью

— Я, — сказал Якушкин Филиппову за завтраком, — не касаюсь вопроса, кто оплачивает деятельность твоей конторы, так и того, по какой причине тот или иной человек загремел в лагерь. Меня тревожит только цель нашего существования, и ты понимаешь, о чем я, ведь мы существуем в виде человеческих мыслящих особей, и это не может не тревожить. Неужели принимать, по примеру древних, жизнь такой, как она есть? Случайностей невпроворот, и нет от них избавления, а к тому же у каждого на носу смерть, исчезновение без возврата, и все-таки я скажу, пусть даже вопреки очевидности, что моя цель — биться за смысл. Все говорит за то, что смысла нет и быть не может, тем не менее я бьюсь.

Филиппов был озадачен, а что конкретно озадачило его в словах друга, он не смог бы объяснить.

— Дышится мне о нынешнюю пору легче, чем прежде, и всем, я думаю, полегче, — сказал он рассеянно, — смотри, до чего много теперь чистящих средств, и зубоврачебные клиники все равно что грибы после дождя… Косметика, юрисконсульты, памперсы… Перечислять можно до упаду, и все будто с неба свалилось. Потребляй сколько влезет, а ты говоришь… Ты путаник? Странные вещи ты говоришь. О древних… каких это древних ты имеешь в виду? Уж не христиан ли? Так они как будто все же подразумевали смысл…

— Я намекнул, пожалуй, на язычников, — перебил Якушкин, — у них со смыслом не все было в порядке.

— Это у Платона, что ли? Готов поспорить…

— Оставь! Вспомни, про волю богов, чаще злую, чем добрую, и как смертные тогда эту волю трактовали. И как довлел над ними рок.

— Сами подставляли выю, и были при этом жестоковыйными.

— Судьба у бедняг была незавидная, при всем своем героизме и высоком полете ума они то и дело доходили до состояния полной беспомощности. Ты же не хочешь последовать их примеру? Еще вспомни, что женщины у Еврипида все сплошь невменяемые, а это залог хаоса и просто элементарное безобразие. Бедняги дошли до того, что стали подножным кормом для христианства. Ну и завертелась карусель, пошли в ход всякие вредоносности. Но, пока оставались язычниками, они, в общем, еще ничего, справились и даже образовали светлый мирок, прекрасную колыбель человеческой культуры, а если ты в наше время дашь слабину или с ужасом вытаращишься на судьбу, на эринний каких-нибудь, так все, тебе, считай, крышка. Такой, брат, экклезиаст наступит… А между тем и христианство не по тебе. Получается, ты не Агамемнон и не Лука-евангелист, вообще не грек и к эллинизму не причастен. Так кто же ты в таком случае? И в чем смысл? Может быть, кто-то тебя втихомолку наущает, натаскивает, от одних вещей отвращает, к другим подталкивает, а своего права на выбор ты по каким-то причинам лишен? Или кто-то даже купил тебя? А если нет, то какую, опять же, цель ты преследуешь? Различать статьи уголовного кодекса и быть в курсе, кто за что сидит? А может быть, ты стремишься занять место майора Сидорова? И упечь меня в узилище? Так я и так уже все равно что в темнице, о чем не раз тебе докладывал.

— Не доводи до абсурда, — досадливо поморщился Филиппов, и на этом разговор иссяк.

* * *

Так, подвергаясь веяниям с разных сторон, не избегая и безумств, петляя, сбиваясь с пути и позволяя себе отдых там, где, казалось бы, следовало действовать с особым напряжением сил, даже в бешеном ритме, складывается то, что можно назвать народным романом. В парке над рекой встретились два его невольных, во всем друг другу противоположных творца, и хорошенькая женщина в умоисступлении крутилась между ними, претендуя на роль менады не меньше, чем уже прославленная Валерия Александровна. В небе тонкими нитями протянулись первые краски вечера, и некоторые из них, словно в бессилии свесившись к земле, окутали деревья печалью.

Якушкин и в ус не дует; не знает еще, не догадывается, что его ждет. Архипов, потаенно и гаденько выглядывающий из кустов, окидывающий потенциальную жертву внимательным, изучающим взором, не прочь, разумеется, провернуть дельце, своровать и в результате пожить безмятежно, однако при этом ничего не думает о тюремном законе и взрастившем этот последний разуме и не слишком-то заботится о духовной стороне предстоящих ему проявлений. Жена нагло толкает его на преступление, и он хочет угодить ей, но устроить все так, чтобы при этом никто — да вот уже этот хотя бы Якушкин — особенно не пострадал. Вот вам и весь Архипов. И если мы расставили все точно по, так сказать, узаконенным местам и задали верный тон дальнейшим рассуждениям, то проблема, закладываемая неожиданной встречей в Богом забытом парке, заключает в себе острый и тревожный вопрос, не выльется ли эта встреча в драму. Якушкин способен измерять глубину явлений, Архипов промышляет под властью не столько разума или тюремного закона, сколько своей беспримерно запальчивой жены. Драма, если ей быть, будет глубока и тяжела, и, глядишь, обернется долго не заживающей ни в плотском, ни в духовном отношении раной. А может быть, выйдет она, напротив, нелепой, жалкой, по-своему смешной. Так что и тут вопросы, вопросы…