Читаем Тюрьма (СИ) полностью

Он полагал, что предвидит все последующие крыпаевские шаги, уж во всяком случае те, что касаются его будущей печальной участи. Высшему начальству подполковник представит майора в самом невыгодном свете, расстарается, и майор получит характеристику, у больших чинов, наводнивших грозное министерство, способную возбудить лишь удивление, отчего же это бунт не грянул гораздо раньше. Уж расстарается подполковник, прославит на всю ивановскую, и турнет Москва бедного майора из обжитого кабинета, спихнет с насиженного места, полетит майор вверх тормашками, сверзится в тяжелые свинцовые воды неизвестности, упадет в бездну вслед за уходящей в небытие эпохой, да, целой эпохой, одним из тихих, мирных и обыкновенных героев которой майор был. И командовать штурмом будет уже, конечно, подполковник, ему ведь это до чертиков необходимо. Уж он-то постарается, все силы и таланты свои потратит на операцию в высшей степени показушную, провернет все так, чтобы не к чему было придраться ни министерскому начальству, ни всей этой своре горлопанов-наблюдателей, ни даже самым въедливым и капризным субъектам из осужденных. Уж он-то сохранит жизнь и Дугину, и Матросу! Хоть бы одного отдал на растерзание… нет! Хочется же отвести душу. Но подполковник будет непреклонен и отлично сыграет роль честного, справедливого, неприступного для мелких страстей человека. А все ради скорейшего забвения его очевидной неудачи в деле с Архиповым.

Естественная после допущенных накануне излишеств меланхолия Якушкина разбирала дольше, чем других участников пира, мало-помалу возвращавшихся к привычной рутине своих обязанностей. Между тем он, как бы не понимая физиологических причин своего дурного настроения и слишком слабо, неумно чувствуя жестокую правду своей оторванности от коллектива, думал что-то абстрактное и в определенном смысле лирическое о невероятной тоске и скуке, веющей на него из неких потаенных недр окружающей действительности. Утренняя попытка образумить Филиппова, закончившаяся ничем, тоже не прибавляла бодрости. Теперь, никем в кабинете майора Сидорова не замечаемый, он смотрел с напускным презрением, как бы свысока, на закрадывающуюся исподволь необходимость чувствовать себя лишним среди людей, так или иначе занятых делом. Они готовят подавление бунта, и в каждом из них есть нужда, а какая и у кого может быть нужда в нем? Но именно ненужность помогала ему крепиться в своего рода памятник, уединенный и важный среди общей суеты и озабоченности.

Ходят на оправку все без исключения, даже подполковники, депутаты, даже столь одержимые в идейном смысле парни, как Филиппов, побрел и Якушкин. В сортире было голо, дико и как бы на глазах образовывалось и расширялось, если взглянуть на его интерьер как на чрезмерно объективную реальность, царство сумрачности, унылых теней и необязательных призраков. Якушкин кривился. Давала знать себя тяжесть в желудке — и поделом, негоже так объедаться и пить. Возле широкого окна, словно на посту, стояли два огромных спецназовца. Они бегло посмотрели на вошедшего журналиста и тут же отвернулись, их не интересовал этот пустой штатский человек. Все их внимание было сосредоточено на слоняющихся внизу, за решетками, бунтовщиках.

— Видишь того придурка с пятном на башке? — спросил спецназовец, не первый — они равны между собой — а просто та личность, которая первой заговорила в присутствии Якушкина. — Не нравится он мне.

— Они мне все не нравятся, — откликнулся второй, равный первому.

Как змеи гремучие, до поры таящиеся, вытянули они шеи, изучая поле предстоящей битвы.

— Когда войдем, я обязательно этого с пятном найду и пересчитаю ему все ребра.

— Да их колотить всех подряд надо, без разбору. С пятном или без… Всех! Нет среди них ни правых, ни виноватых. Все они одним миром мазаны. Я никому из них не дам спуску.

* * *