Читаем Тюрьма (СИ) полностью

— И я не боюсь. Бояться тут нечего. Но это, знаете ли, мелкие неприятности, откровенно разнящиеся с ролью, которую я для себя избрал, тем от нее и отличающиеся, что совершенно неприемлемы. Мы ведь, если вдуматься, в первую голову политики. Политика же, как известно, дело чрезвычайно грязное, но неизбежное, неотвратимое, а в наше время она и вовсе заявляет свое неизмеримое превосходство над всякими художествами и конкретно мастерами прозы, сочинителями всевозможных произведений пера. По праву ли она это делает, мы сейчас обсуждать не будем. Но статус политика уже таков, что если некий художник вдруг вздумает посмеяться над ним, политик с полным основанием пронзит этого проходимца презрительным взглядом, обернется медленно и величаво, словно прилип к подиуму и не сойти ему уже никогда вниз, убийственно глянет на зарвавшуюся шавку, практически втаптывая ее в грязь. Даже мы тут в провинции чувствуем это, потому что у нас мало смелых шавок, а еще меньше талантливых по-своему, зато предостаточно политиков типично местного масштаба. А уж эти если глянут ледяным взглядом, лучше сразу тогда бежать от греха подальше или сквозь землю провалиться. И первое, что мы, верно чувствуя ситуацию и неплохо ориентируясь в ней, сознаем при этом, так это то, что вовсе нет ничего смешного или предосудительного в таком положении вещей. Безнравственного, тоскливого, убогого в эстетическом плане — да, хоть отбавляй, а все равно не поспоришь, на суд не вынесешь. Против течения не попрешь. Если кто-то думает, что можно воспользоваться партийными разногласиями и кое-кого под шумок вывести на чистую воду, то это ошибочная мысль. Политик приходит в политику не с догмами, а прежде всего с желанием влиться в некое несокрушимое единство, и неудивительно, что восстающий на него писака выглядит пигмеем, замахивающимся бумажным мечом на великана. Вы спросите, влился ли я. Как демократ либерального толка отвечаю: еще чего, я свободен, я вольнодумец, незачем мне вливаться. Как более или менее статусный здешний политик полагаю для себя обязательным искусство достижения полноценной статусности, а значит и заветного единства, ибо только это гарантирует мне хотя бы относительную безопасность в очень вероятную годину, когда кому-нибудь взбредет на ум надавать либералам по шапке. Как видите, созданы практически все условия для того, чтобы сочинитель, кто бы он ни был, не смел меня кусать и облаивать, тем более исподтишка, к чему, похоже, в сложившихся обстоятельствах имеются предпосылки. Но они, уверяю вас, мгновенно обернутся пустыми и вздорными заблуждениями на мой счет, если только дойдет до дела…

* * *

Самое время вернуться в кабинет начальника лагеря, где напряжение росло куда более интересным образом, чем это могло быть среди тех, кому острые углы вздумалось сглаживать переориентацией на литературные темы. Шум мнений наполнял кабинет, но только невразумительное и малоприятное шуршание достигало слуха все еще потерянного после вчерашнего конфуза майора Сидорова, а сути он не улавливал. Мозговали, как бы поискуснее свести концы с концами да спрятать их в воду и, главное, проделать все подальше от надзирающего ока подполковника Крыпаева, который всего-навсего гордец, карьерист, штабная крыса. Но это, кажется, одни мечты были, не больше того. Докладывали, размышляли вслух, как скоординировать, утрясти, уладить, прикрыть или спрятать вовсе, что-то свести на нет, а где-то поднажать, может, совершенно вдруг закрутить гайки. Выносились резолюции, тотчас бесследно пропадавшие, и мало-помалу складывалось впечатление лишенности, отсутствия чего-то, что давало бы пищу уму и сердцу. Поле обязательной и в должном порядке предполагавшейся деятельности являло собой огромное и в высшей степени значительное и даже красочное зрелище, но витал над ним печальный, нездешний дух бездействия и, орудуя тихой сапой, распространял мертвенность. Иная фигурка вдруг шевельнется в этом пейзаже, обрисуется встрепенувшимся человеком, вздрогнет, сведет брови на переносице, а глаза округлит, но поникает тут же, и вот, сидит, собрав пальцы в щепоть, вперив в нее взор и недоумевая, откуда ж, собственно говоря, так срамно и гадко веет потусторонним, не с нее же, не с этой же дурацкой щепоти.

— Я, — сурово заговорил прокурор, неожиданно появляясь, — я, — возвысил он голос, — выдвину обвинения.

— Против кого? — привскочил, снова плюхнулся в кресло, откинулся на спинку майор Сидоров.

— Против всех!

Майор по-бабьи всплеснул руками:

— Помилуйте, это ни в какие ворота… Не ожидал… Чтоб вы — да вдруг этак…

Прокурор оскалился:

— Ах да ах — так мы теперь? Так оно теперь в воинском стане? Ручками будем помавать, всплескивать?