Читаем Тюрьма (СИ) полностью

— На чем могут быть в данном случае построены обвинения? — уверенно и с наглой авторитетностью заслонил директор Ореста Митрофановича. — На твоем желании написать роман, о чем ты сам неоднократно заявлял. А это значит, что ты почти наверняка обладаешь писательским даром, и заключает он в себе не что иное, как дар предвидения. Прекрасный повод для того, чтобы оказываться в нужное время в нужном месте! Не думаю, что это происходит постоянно. Но вполне может случиться так, что ты и опишешь побег, и чуть ли не ту же минуту свидетелем побега станешь.

— Выходит, мне можно позавидовать? — нехорошо усмехнулся Якушкин.

— Я бы и позавидовал тебе, если бы то, о чем я только что сказал, не было на самом деле зыбкой почвой, на которой никаких стоящих обвинений не построишь.

— Занятная диалектика…

— Страсти, говорю я, — снова влез Орест Митрофанович; пробил его час, и затрубил он, — определенно накалятся, если я скажу, что тоже иногда пользуюсь новейшей техникой, и недавно мне подвернулось как раз подходящее к затронутой теме творение какого-то писателя произведений, в котором…

— Да вы еще пьяны со вчерашнего, — перебил Якушкин, презрительно морщась.

— В котором та же контора, только без профиля прямого отношения к пенитенциарной системе и даже как будто без директора. Разве что с действующим персонажем, в лице которого обобщены черты тревог и забот современности, небезызвестной злобы дня, а таковым может быть любой из нас. Вот вы говорили о реализме…

— Мы ничего о нем не говорили, — возразил Филиппов, — хотя я и мог бы…

— Нет, вы говорили, — настаивал Орест Митрофанович и в подтверждение, что на своем будет стоять до конца, стучал в стол длинным ногтем указательного пальца.

— Я даже, пожалуй, и не прочь в самом деле поговорить. — Смирновский либерал и журналист теперь откровенно разобщались, а директор с необычайной живостью переводил взгляд с одного на другого, силясь человеколюбиво объединить их в компактную группу слушателей. — Заметьте, — сказал он, — мы остаемся глубоко укоренены в реальности, невзирая на всю фантастичность архиповского побега. И это лишний раз подтверждает тот возможный лишь на почве реализма факт, что наш друг Якушкин, этот едва ли не очевидец совершенного вчера побега, вполне мог загодя описать нечто подобное в романе, даже не обладая при этом даром предвидения. Вот моя мысль.

— Но чтоб та же контора, чтоб какие-то двойники нашего друга директора и того же Якушкина… — усомнился журналист. — Трудно в таком случае обойтись одними подозрениями.

Орест Митрофанович сказал солидно:

— Как у всякой тезы есть антитеза, так у реализма имеется свой антипод в виде всяческих вымыслов и измышлений, наслоения которых особенно заметны в иных сочинениях. Вам известны разработанные умниками, чаще всего дутыми, жанры критики и литературоведения, в них эти сочинения принято называть фантастическими. А в упомянутом мной опусе тех самых наслоений сущая прорва. Я бы умер, как в рассказе, где маятник режет человека, если бы меня заставили сочинять подобное. Дойти до такой растраты самоуважения, попрания собственного достоинства, потери лица трубадура общественных идей и мнений в родных пенатах? До унижения звания политика, который тоже мог бы, как герой опуса, служить — по виду только! — в благотворительной организации, а на деле упорно потакать интригам и прихотям бесов, но ведь решительно не делает этого? Ни за какие коврижки! Вдруг, представьте, появляется персонаж, который оказывается хоть и соотечественником нашим, а тем не менее ордынцем. Понимаете? Якобы союз между Русью и Ордой…

Якушкин развеселился.

— Ну, это просто опора на разные домыслы так называемых историков, — пояснил он.

— Значит, — вскинулся Орест Митрофанович, — вы точно автор этого сочинения?

— Да нет же!..

— То есть не точно. Опять двойственность. А откуда же вы знаете про опору?

— Я много чего знаю.

— Это так, он знает много, — подтвердил Филиппов. — И все же… Кто бы ни был автором… Сомнения, как ни крути, остаются…

— Если вы будете путаться в авторах, путать автора с персонажами, темнить, смешивая произведения сетевой литературы с потенциальными читателями этих произведений, и вообще, наводить тень на плетень, получится постмодернизм, а это дело гиблое, — усмехнулся Якушкин.

— Если путаница не носит характера намеренной и всего лишь выражает разные сомнения, постмодернизм не получится, — строго возразил Филиппов.

— Хорошо, можно по-простому, без научности. Я так скажу. Если вы будете что-то где-то там вычитывать, а затем недоумевать, терзаться сомнениями и вынашивать разные подозрения относительно авторства, это в конце концов приведет вас к читательской катастрофе.

— А мое мнение такое, — сказал Орест Митрофанович. — Если человек кушает наш хлеб и всем своим видом показывает, что работает в нашу пользу, а между тем пишет на нас пасквили, это приведет его к катастрофе не только писательской, но и чисто житейской.