Читаем Тюрьма (СИ) полностью

Журналисту не стоило, конечно, с такой беспечностью вступать в общение с людьми, до некоторой степени сомневающимися в нем. Это не сразу открылось, и, ясное дело, оправдывало Якушкина полное отсутствие у него догадки, что Филиппов и смирновский либерал располагают весьма странными подозрениями на его счет. Но ведь тем больнее и бьет внезапное открытие по самолюбию человека, когда он только позевывал, не готовясь и не предусматривая.

— А пожирать мясо животных, которых на бойне разделывают дико, это хорошо? — вскипел Якушкин.

Орест Митрофанович остановил движение челюстей, обиженно выпучился.

— Говори по делу, — одернул журналиста Филиппов.

— Да не всегда же будет раздрай, — продолжал тот бойко, — наступит и благопристойность. И к ней нужно готовиться, чтобы не хлопать потом глазами, не смотреть, как баран на новые ворота. Социализм потому и протух, что только говорили все кому не лень о светлом будущем, а готовиться к нему никто не готовился.

— Хорошо, — произнес Филиппов рассеянно, — что же делать?

— Тебе? Что делать тебе? Тебе, чтобы не прозевать это самое будущее, надо именно сейчас, в этот критический момент, а вместе с тем как бы загодя, поворошить в собственном прошлом и вытащить оттуда вполне полезные и достойные вещи. Далеко не все было напрасно. Припомни писателей, которыми увлекался. Кто у тебя тогда был на примете? Дай Бог памяти… Варшавский, что ли? Смоленский?

Филиппов отмахнулся:

— Это пройденный этап, я стал другим, к старому нет возврата.

— Значит, попробуй заняться современными философами, может, они помогут тебе обновиться. Например, какой-нибудь Делез или Бернанос, а он тоже в своем роде философ… Бонч-Бруевич занимался сектантами, книжки о них стряпал, а не тот ли это Бонч-Бруевич, который писал прокламации, поднимал рабочих на последний решительный бой и застрелил Гапона?

— Не тот.

— Врешь! Просто не желаешь признать, что политику все-таки можно совмещать с художественными увлечениями, даже с сочинением романов…

— Если бы в чем-то, о чем ты говоришь, или в подобном хоть на мгновение возникла нужда, — перебил Филиппов, — о, я бы лучше обратился к трудам действительно интересных мыслителей. Назову некоторых… Навскидку… Лев Лопатин, Петр Астафьев… Интересен, — вещал директор задумчиво и, говоря вообще, рассеянно, как бы в пустое пространство, — и сын державинского биографа Грота, не помню его имени… Они писали, помнится, что мысль — не пустяк и вовсе не какое-то там ничто, а представляет собой вещество особого рода. В этом что-то есть. Мысль почти материальна. Ведь если мысль и вообще духовное начало, как думал доморощенный философ, самородок Козлов, это субстанция, да, не больше и не меньше, то ясно можно понять, что зэки не просто так сидят в тюрьмах и лагерях, и слова их, мысли и тому подобное — отнюдь не пустой звук. Осмысляя себя и свое положение, они выделяют субстанцию, которая принимает облик умозаключения, а впоследствии закона, и даже свода законов, который я и называю тюремной конституцией.

— Ну, чтобы выделить субстанцию, надо еще Бог знает как поработать на особый лад, а еще вернее, прикрыться вымыслом, вообще удариться в нечто немыслимое, в большие, знаешь ли, фантазии. На субстанцию можно некоторым образом опереться, а вот чтоб выделить… Нет, так ты далеко не уедешь, — поморщился Якушкин. — Не вывезет тебя никакая субстанция.

Филиппов воскликнул горячо:

— Еще как вывезет! Пойми, она все равно что болевая точка. В ней как нельзя ярче отражены страдание, боль целой массы бесчисленных поколений узников, ярость и какая никакая, а все-таки жажда совершенства, неутолимая жажда. Преступление и наказание рядом, добро и зло соседствуют. А значит, где-то и Достоевский. Все отражено… С одной стороны Толстой кричит о непротивлении злу, с другой профессор Ильин возражает, что сопротивляться можно и нужно, только с умом и разборчиво. Тут же и мы… Хорошо бы этим классикам, всей нашей знаменитой классике учесть, с каким контингентом нам приходится иметь дело. Не забалуешь!.. Они тебе десяток старух-процентщиц кокнут — и не поморщатся. Отсюда и следует, что нам должно выработать особый подход, но как его выработаешь с полным успехом, если постижение тюремного закона проходит у нас под знаком непостижимости, а правительство в этом отношении совершенно бездействует? Вот и получается… где мы, и где этот закон!

— Видишь, ты уже, можно сказать, философствуешь, так тебе бы трактаты писать… Или вот сообрази… Что весь этот наш мир без отражения в художественной литературе, в прекрасных книжках? Нуль, пустое место. Но ты сам себя загоняешь в тесные рамки. А много ты нафилософствуешь, сидя в клетке и любуясь майором Сидоровым или размышляя о беглом Архипове?

— Непросты и Сидоров с Архиповым, но ситуация складывается так, что они — лишь частности в строении большого общего дела. А вот это дело умом невозможно объять и даже не всякой философией можно сразу взять да постигнуть. Я о бунте. Мы с этим явлением еще вволю навозимся, прежде чем оно попадет на скрижали, а уж что ждет его на скрижалях, одному Богу известно!