Читаем Тирза полностью

Хофмейстер высматривал в оборванной кисти виноградины получше.

— Я воспитывал моих детей агностиками, но я читал им Библию, как и Толстого, и Тургенева. Тебе знакома эта прекрасная фраза с последней страницы «Анны Карениной»? «Я не буду понимать разумом, зачем молюсь, но буду молиться». Ты понимаешь, о чем я?

— Я не читал «Анну Каренину».

— Это меня не удивляет, — сказал Хофмейстер. — Ну, неси его сюда. Свой Коран.

Мальчишка пошел наверх. А они остались за столом. Отец и дочь.

— Ты ведешь себя немного враждебно, — тихо сказала она.

— Я? Я поддерживаю беседу. Я проявляю интерес. Я очень стараюсь.

Она покачала головой:

— Пап, как ты думаешь, у тебя когда-нибудь появится женщина? То есть настоящие отношения. Ты считаешь, что еще сможешь по-настоящему влюбиться в кого-нибудь?

Он подумал о своей супруге и о домработнице из Ганы, с которой он в течение некоторого времени поддерживал сексуальные отношения в весьма скромном масштабе, о которых никто не знал. О таких вещах не нужно горланить на каждом углу. Но эта домработница все эти годы оставалась его любовницей. Он никогда не был в нее влюблен. Влюблен. Только Тирза могла потребовать от него снова влюбиться. Как будто у него в жизни и так было недостаточно сложностей, ему нужно было еще влюбиться для полноты картинки. В кого? Да и к тому же у него ведь была она. Его царица солнца. Истинный, настоящий отец, человек, который заслуживает этого звания, может быть влюбленным лишь в своих детей. Пожизненно. До самой смерти. И даже после нее.

— Мне что, дать объявление на сайте? — спросил он. — Так ты себе это представляешь?

— Я не знаю. — Она пожала плечами. — Но, мне кажется, тебе нужно кого-то найти. С мамой это не может больше так продолжаться. Тебе просто нужно снова влюбиться, так же сильно, как я.

Спустился Атта с толстой книгой в руках. Хофмейстер хотел еще что-то сказать, но проглотил свои слова.

— Это издание на двух языках, — сказал Атта. — Я купил специально для Тирзы. Я на самом деле тоже агностик.

Отец Тирзы полистал книгу, прочел несколько фраз.

— Познавательно, — сказал он. — Весьма познавательно. Но это, конечно, не Толстой. — И чтобы не казаться слишком враждебным, добавил: — Что я еще могу для вас сделать?

— Ничего, — быстро ответила Тирза. — Тебе совсем ничего не нужно для нас делать.

Он пожал плечами, вышел в сад и снова принялся за работу. По крайней мере, дождь прекратился. Он собрал опавшие листья, выполол сорняки и достал бензопилу, чтобы убрать ветки, которые пропустил. Когда так увлеченно работаешь, а в саду столько дел, часы пробегают незаметно.

Время от времени он думал об эпилоге, в который превратилась его жизнь, о домработнице из Ганы, которая, разумеется, не годилась для серьезных отношений. Серьезные отношения — это не только физические контакты по договоренности в определенное время. Но все равно.

Это случилось как-то само собой, неожиданно и к обоюдному удовольствию. В один прекрасный день она стала не только домработницей Хофмейстера, но и его любовницей. Ну и само собой разумеется, с этого дня он стал платить ей немного больше. Женщина из Ганы не только содержала в чистоте его дом, она поддерживала в порядке и его тело, регулируя гормональный фон.

Кроме того, он познакомил ее с одним адвокатом, с которым сам был знаком еще со студенческих времен. Этот адвокат мог быть для нее весьма полезен. Она находилась в стране нелегально, как все женщины из Ганы, но отлично делала уборку. Хофмейстер осознавал некоторую связь между ее сговорчивостью и не совсем легальным положением, но это ему не особо мешало. Это ведь нелегальное положение делало людей сговорчивыми. Может, и сам он был нелегалом, просто не знал этого. Ему нельзя было отказать в определенной степени сговорчивости.

Около шести вечера опять начался дождь. Хофмейстер перетащил весь инвентарь на кухню. Завтра ему предстояло снова упаковать все это добро и увезти домой. Сначала заехать во Франкфурт, а потом вернуться в Амстердам. Там сад тоже нужно привести в порядок. Трава, деревья, кустарники.

Он открыл бутылку вина и выпил целый бокал.

— Тирза! — позвал он.

Хофмейстер выпил еще бокал и снова крикнул:

— Тирза! Ты где? — И отправился в гостиную.

Его дочь лежала на столе.

Ему понадобилась доля секунды, чтобы осознать происходящее. Они не видели его и не слышали.

Стоя в дверях, он, не отрываясь, смотрел на нечто животное, отвратительное, непонятное. Коран до сих пор так и лежал на столе рядом с остатками винограда. «Монополия». Он знал, что должен немедленно уйти, но никак не мог оторваться от этого зрелища, как будто его загипнотизировали. Он не понимал, почему же они не видят его, почему они его не слышат, почему они никак не поймут, что в комнате есть кто-то еще. Он с трудом сумел разглядеть в своей дочери свою дочь сейчас, когда она была вот так распластана на столе, когда ее использовали, ее раздирали. А она что-то бормотала.