Читаем Тирза полностью

И только когда Хофмейстер уверенно приближался к победе, а Атте пришлось брать ипотеку на свои улицы, Хофмейстер спросил:

— А ты вообще читал Коран?

Атта бросил игральные кубики.

— Бо́льшую часть да.

Ему выпали две четверки.

— Любопытствовал? — Отец Тирзы наклонился к парню над игральной доской.

— Интересовался.

Хофмейстер уставился на его руку, в которой тот зажал синюю фишку.

— Восемь, — сказал Хофмейстер. — Ты выбросил восьмерку. Претендуешь на мой отель.

В «Монополию» он всегда играл так же, как взимал квартплату: вежливо, но при этом алчно, а ближе к концу становился откровенно кровожадным. Как будто опять вспоминал, что все, кроме настоящей победы, можно считать не более чем оправданием для слабаков.

— Он у меня с собой.

— Вот как?

— Тирза им интересовалась.

— Чем? — удивился Хофмейстер. Он как будто позабыл, о чем вообще шла речь. Как будто отвечал автоматически, а мыслями был где-то далеко отсюда.

— Кораном.

— А, ты про это. Мне, кстати, тоже интересно, — сказал отец Тирзы. — Я тоже всегда интересовался. Не только Кораном. Вообще людьми. Другими людьми. Другие люди всегда завораживали меня. Потому что другие ведь решают, кто я такой.

Парень покачал головой.

— Только я решаю, кто я такой, — сказал Атта. — Я Шукри. Я играю на гитаре. Я люблю вашу дочь. Вот кто я такой. И никого другого это не касается.

Они поиграли еще минут двадцать. Но азарт уже пропал. Было и так ясно, кто выиграет.

Тирза и ее молодой человек первыми отправились наверх.

Хофмейстер остался внизу погасить огонь в камине и отнести на кухню последние стаканы и тарелки. Он медленно собрал в коробку игру, как будто движения причиняли ему боль. Он оставил «Монополию» на столе. Может, завтра они захотят сыграть еще, раз уж это оказался способ убить время вечером.

В родительской спальне он открыл платяной шкаф, где до сих пор висела пара костюмов его отца. Забытая рубашка.

Он немного подышал запахом отцовской одежды, а потом лег на кровать. Теперь он точно знал, что он — ничто, пустое место, черная дыра, которая ненадолго оживает, если на нее обращают внимание. Как телеведущий, который давно не выходил в эфир, оживает, только когда загорается красный огонек камеры.

Он заснул, а в три часа ночи вдруг проснулся, разделся, аккуратно развесил вещи, натянул старую пижаму и снова крепко заснул.

Следующее утро оказалось дождливым и серым. В старой пижаме Хофмейстер спустился на кухню, сварил три яйца, но ему хотелось дать Тирзе и ее другу подольше поспать, так что он не стал их будить и поел один, стоя на кухне.

Потом он отправился в сад и сначала косил траву, а когда в одиннадцать Тирза с приятелем так и не появились, ему надоело ждать, и он постучал в дверь гостевой комнаты.

— Тирза! — позвал он. — Моя прекрасная царица солнца!

Он осторожно приоткрыл дверь.

Его дочь еще спала. Легкое одеяло едва прикрывало ее, и Хофмейстер увидел, что она совершенно голая. На другой половине кровати лежал Атта. Тоже абсолютно раздетый.

Хофмейстер остался в дверном проеме и смотрел на свою дочь. Завтра она улетит в Африку. Примерно через двадцать четыре часа он будет махать ей в аэропорту Франкфурта.

— Тирза, — позвал он. — Уже одиннадцать.

Она только повернулась на другой бок. На тумбочке у кровати лежал ее айпод, который она так обожала, и черный блокнот, куда она записывала что-то важное, а иногда наклеивала билетики в кино и билеты на поезда, а однажды приклеила счет из ресторана, рецепт медового печенья и размокшую этикетку от винной бутылки.

Хофмейстер вышел из комнаты и закрыл за собой дверь. На кухне он тщательно вымыл руки. А потом сел в свой «вольво» и положил голову на руль. Если бы кто-то увидел его сейчас, то наверняка подумал бы, что Хофмейстер спит. Просидев так минут пять, он завел мотор и поехал в деревню. Он привез все необходимое из Амстердама, но все равно поехал за покупками. В булочной его узнали. Кто-то из местных попытался заговорить с ним о его родителях, но Хофмейстер быстро оборвал разговор. Потом он зашел в кафе и выпил пару бокалов вина, прежде чем вернуться в старый родительский дом.

Тирза и ее молодой человек уже проснулись. Они сидели внизу за обеденным столом. Из одежды на Тирзе была только длинная футболка, и больше ничего. Атта был в джинсах и рубашке, о которой Хофмейстер мог сказать лишь то, что она старая.

Он предложил им сварить яиц или пожарить омлет, но они ограничились кофе, чаем и фруктами.

— Кроме тех фруктов, что я взял из Амстердама, есть еще и виноград, — сказал Хофмейстер. — Я только что купил в деревне.

Он вымыл виноград и принес его в комнату на большой тарелке.

Они ничего ему не сказали, но он взял стул и сел с ними за стол. Время от времени отправлял в рот виноградину, косточки глотал, а не выплевывал.

Когда от грозди почти ничего не осталось, он сказал:

— Покажи-ка его.

— Что показать? — не понял Атта.

Не без удовольствия Хофмейстер почувствовал испуг в голосе парня. Неловкость. Именно неловкость делала других человечнее.

— Твой Коран, — объяснил Хофмейстер. — Покажи мне его. Ты же наверняка взял его с собой.

— Да, он наверху, у меня в сумке.