Читаем Тиберий полностью

Благодаря новому виду деятельности, свободному от злобы, зависти и лицемерия, дни Тиберия пошли намного быстрее. Время уже не казалось ему непосильной ношей, а жизнь перестала быть беспощадным врагом. Однако иногда приступы безысходной меланхолии возвращались. Тогда он понимал ничтожность своего нынешнего существования и подолгу смотрел с высокой скалы в морскую даль, словно хотел в синей стихии растворить серую тоску. А в других случаях его охватывало беспокойство, предчувствие опасности. По ночам он часто видел один и тот же по сюжету сон, разворачивающийся в различных декорациях. Ему чудилось, будто в его жилище — все равно, был ли то дворец или лачуга — проникает хитрый и могущественный злодей. Как ни запирай двери, сколько ни вешай замков, он взломает все засовы, преодолеет любые преграды, проберется к тебе самым неожиданным образом и окажется за спиной. Тиберий переходит из комнаты в комнату, обшаривает углы, латает стены, укрепляет двери, ставит дополнительные замки, а неведомый преступник проникает к нему вновь и вновь. Только вовремя сбросив с себя оцепенение сна, можно было избавиться от этого преследования. Но каждый раз, едва проснувшись, Тиберий пристально всматривался своими совиными глазами в черную ночь, пока не утрачивал способности пронзать взором тьму. Лишь тогда он понимал, что боролся с привидением во сне.

И все же в тот период Тиберий чувствовал себя намного лучше, чем в предыдущие годы, когда низкие интриги, лицемерие сената и ненависть толпы доводили его до исступленья и он бывал на грани сумасшествия. «Хорошо восточным деспотам властвовать над рабами, — думал он тогда, — а каково править людьми, которых вся история Отечества воспитала свободными?»

Большая часть года прошла спокойно. Лишь одно событие омрачило настроение Тиберия. Покончил с собой Нерон, тем самым напомнив властям и всему народу римскому о безобразиях, творящихся в государстве. Причем на форуме утверждали, будто свирепый тиран подослал убийцу к несчастному заключенному и тот погиб насильственной смертью.

Впрочем, огорчение Тиберия по этому поводу не было долгим. В который раз каменные стены острова защитили его от шторма общественного мнения. В эту цитадель не долетали стрелы порицаний соотечественников, и принцепс продолжал трудиться по обустройству будущей праздной счастливой жизни.

Однако судьба — изрядная шутница. В один из самых безоблачных для Тиберия дней, когда он осматривал первую партию девушек, представленных Цезонием в качестве кандидаток на роли богинь и нимф, и даже вознамерился тут же, немедленно, проверить скрытые достоинства одной из них, обратившей на себя его внимание озорным взглядом, прибыл вольноотпущенник с письмом от Антонии. Эта женщина принадлежала к тому узкому кругу лиц, с которыми принцепс не порвал связи даже здесь, на Капреях.

Тиберий так уважал Антонию, что смутился пред взором ее посланца, застигшего его в заигрываниях с девицей, и неловко шарахнулся в сторону. При этом он едва не упал, но его удержала все та же озорная красотка. Это показалось ему дурным знаком.

— Извини, Цезарь, что я отрываю тебя от государственных забот, — хитро заговорил вольноотпущенник, метнув взгляд на разрумянившуюся девицу, но дело спешное.

— В чем же его спешность, Паллас? — хмуро спросил Тиберий, подходя к говорившему и беря у него свиток.

— Скоро возвратится из Суррента Сеян, а он не должен меня видеть.

— Что ты себе позволяешь?

— Так велела Антония, Цезарь.

— Ладно, ступай. Я прикажу, чтобы тебя покормили и с комфортом доставили на берег.

— Нет, Цезарь, я отбуду немедленно.

Принцепс посчитал излишним отвечать на последнюю реплику и удалился на ближайшую виллу. Там он уединился в таблине и развернул свиток.

Тиберий вышел из кабинета только через несколько часов. И это был уже совсем другой человек. Не тот, который утром лапал красотку, не тот, который когда-то угрюмо выслушивал сенаторов и обуздывал их своекорыстие, и уж подавно не тот, которого знали германцы и паннонцы. Он тревожно озирался, его движения были по-стариковски неуверенными.

«Руки и ноги трясутся, — глухим голосом говорил он сам с собою. — Нельзя, чтобы меня таким увидели посторонние или, вообще, кто-либо. И как теперь узнаешь, кто посторонний, а кто свой? О презренные люди! О низость! О подлость! Однако нужно сосредоточиться и подумать, лучше всего окунуться в воды „Голубого грота“. Но там будет легче всего прихлопнуть меня, ведь это — идеальная тюрьма! Взобраться на любимую скалу? Но оттуда проще всего сбросить меня в море… О, как я ненавижу людей и самого себя! Как мне пережить эту пытку! Я бы сам низринулся в море и сгинул бы в Нептуновой пучине, чтобы никогда больше не иметь с ними дела. Но этим только доставлю торжество негодяям. О жалкий жребий, я должен жить лишь назло кому-то, бороться и страдать только ради мести!»

Тут Тиберий вспомнил, что в руке у него свиток с письмом Антонии. Он вздрогнул и перебрал пальцами, словно обжегся.