Читаем Тиберий полностью

Сеян тоже не бездействовал. Он пустил слух о том, что подбирает кандидатов в магистраты на несколько лет вперед, и по указанию принцепса готовит новые назначения в провинциях и войсках. Многих сенаторов, особенно из числа молодых и перспективных, полученные сведения моментально сделали горячими приверженцами политики Тиберия и врагами Агриппины. Не забыл префект и о простых людях. В массы были запущены агитаторы, которые хорошо оплаченным красноречием связали имена Агриппины и Нерона с названиями всех существующих и вымышленных пороков.

Когда опальные мать и сын были, наконец, арестованы, никто не удивился. Казалось странным, что это не произошло раньше. Агриппина к тому моменту дошла до такой степени озлобленности, что даже вступила в драку с преторианцами славного Сеяна, пришедшими ее схватить. Однако солдаты победили, а центурион в борьбе выбил внучке Августа глаз. Этот эпизод дал повод заковать арестованных в цепи и транспортировать их в зашитых носилках, как злостных преступников.

Сенат помог Тиберию добиться в отношении Нерона и Агриппины всего, чего он хотел, и вскоре сын и мать отправились в ссылку на острова.

Плебс с коровьим равнодушием смотрел, как осуществляется расправа с его недавними любимцами. Но, когда непоправимое свершилось, народ вдруг очнулся от приступа апатии. Снова над форумом стали раздаваться сетования на горестную судьбу Рима и проклятья в адрес свирепого тирана и его палача — префекта преторианцев.

Оказавшись в заточении, Агриппина в знак протеста объявила, что уморит себя голодом. Тогда Тиберий распорядился насильно открывать ей рот и вталкивать пищу. Стражникам не сразу удалось исполнить повеление правителя, поначалу они не могли совладать с челюстями сильной женщины и получили немало боевых ран от ее зубов. Наконец один из них догадался зажать ей нос. Задохнувшись, она открыла рот и получила пшеничную лепешку. Так Агриппина продолжала жить.

Изолировав зачинщиков смуты, принцепс, увы, не обрел покоя. Сеян принес ему сведения, вызвавшие новые огорчения.

Начал префект издалека, он поведал о своем воспоминании из детства. «На вилле у дядьки я наблюдал за жизнью землероек, — загадочным тоном заговорил он. — Во многом поучительное зрелище. Я расскажу только об одной стороне их поведения. В той кроличьей колонии был самец-лидер. Он казался самым сильным и агрессивным. Прочие самцы заискивали перед ним, прижимали уши и подобострастно нюхали его под хвост, а он мог в прыжке безнаказанно обрызгать любого из них. Это был истинный герой, особый и неповторимый, как раз такой, каких любит чернь. А все другие выглядели просто зверьками иной, низшей породы. Но, что ты думаешь, Цезарь, когда он умер, его место в тот же день занял другой! Причем этот новый лидер раньше не выступал ни вторым, ни третьим, он был просто серым, как его шерсть. Теперь же преемник ни в чем не уступал прежнему герою».

— Ты хочешь сказать, что с твоею смертью найдется кролик, способный тебя заменить? — мрачно пошутил Тиберий, не довольный развязным, как ему показалось, поведением префекта.

Сеян едва не проглотил язык, зрачки его глаз в напряжении сжались чуть ли не до точек, но лицо не дрогнуло.

— Конечно, — сказал он ровным тоном. — Незаменим у нас только один ты, Цезарь. На смену людям приходят другие люди, а боги уникальны.

— Прости, Луций, у меня это семейное: мы всегда стремимся сострить позлее. Но здесь дело не только в желании покрасоваться шуткой. Увы, обладаю я даром провидения, и сдается мне, Луций Элий, что твоя жизнь не будет долгой.

Сеян окаменел, но ничто в его облике, кроме зрачков, не выдавало волнения.

— Впрочем, надеюсь, что в любом случае я не увижу твоей кончины, — задумчиво продолжал Тиберий, — пусть моя судьба будет ко мне милостива хотя бы в том, чтобы избавить меня от участи стать свидетелем смерти единственного друга.

Только теперь Сеян выдохнул.

— Цезарь, я хочу жить долго, но умереть прежде тебя! — браво, по-военному, отрапортовал префект. А далее уже другим тоном он продолжил: — Именно поэтому, то есть, чтобы продлить наши годы, я пришел сегодня к тебе, Цезарь, с намерением сообщить об очередной опасности, исходящей из Рима.

— Ну что еще? — устало перебил Тиберий. — Мы уже казнили и изгнали всех, кого только можно, кто хоть сколько-то выделялся из серой массы!

— Дело в том-то, что серые быстро линяют и принимают вызывающе яркую окраску, как та землеройка! Теперь во весь голос заявил о себе Друз. Еще месяц назад я бы не поверил в возможность такого перевоплощения. Но это произошло.

— Ты полагаешь, будто мне опасен несмышленый птенец? Да ты меня просто унижаешь!

— Не кипятись, Цезарь, Друз тебе не соперник, но его используют те силы, которые толкали к мятежу его мать и брата.

— Если эти силы так могущественны, что должны вызвать мой страх, то почему они столь легко отдали нам Агриппину и Нерона?