«Эти жалобы, без обращения письма…»

Эти жалобы, без обращения письма.

Подтвержденье – в чужом – своего.

Под стропилами ласточка пискнет.

Не беда, мой дружок, ничего.

Мы еще поживем, перемелем

эти жесткие зернышки дней.

Да всего-то прокралась неделя,

как куница по дреме ветвей.

Мы с тобой спали слишком спокойно,

пробуждаться теперь тяжело.

В перелетах далеких никто не покормит,

над водою натрудишь крыло.

Ты хотела вернуться туда, где медовый

запах клевера ветру знаком?

С каждым взмахом —

все дальше от дома.

А он был – этот дом?

«Воздух сгустился. Огонь осторожно…»

Воздух сгустился. Огонь осторожно вздохнул.

Что-то возникло едва уловимо, неясно.

Кто пошутил и пространство, как коврик, свернул

с нами внутри?

####################Дверь, участвуя в сговоре, лязгнет.

Наши слова – они значат не больше, чем дробь

камешков горной дорогой по днищу повозки.

Так – для сравненья – живые ступени метро

сами тебя передвинут из плоскости в плоскость.

Можно до боли обняться – останется пласт

жесткого воздуха, ясного и ледяного.

В пламени – хвост саламандры. Огонь не погас.

Все, что привычкой разъедено, кажется ново.

«И тогда я вышла в этот дождь…»

И тогда я вышла в этот дождь,

чтобы принести на стеблях капли.

В изжелта-табачном вздохе спальни

были сожаление и злость.

Ворох лепестков нарушил ток

мягкого, тягучего, сенного.

Нервно передернулась дорога

к станции. А солнечный желток

все скрывался в дымке-скорлупе.

От земли дрожал черничный запах.

Влажные нарциссы, словно запань,

преграждали путь к твоей руке.

«Присела на край кровати…»

Присела на край кровати.

Безмятежно и просто.

Дождь виноват. Эти капли

на смуглой коже.

Лесной цветок в бутылке из-под бальзама.

Птицы молчат.

Паук зашивает угол.

Светает.

Дремлет черная кошка на крыше сарая.

Лужица ожиданья.

Ветер стихает.

«И снова будут шорохи дождя…»

И снова будут шорохи дождя

и силуэт в заплаканном окне,

и женщина другая, уходя,

вдруг обернется – память обо мне.

Помедлит на пороге: с кем, когда

уже случалось? Камушком с горы…

Как будто в незнакомых городах

идешь через знакомые дворы.

«Честное слово, там что-то еще происходит!..»

Честное слово, там что-то еще происходит!

Но, кроме солнца, заведомо неразличимо.

Нет перемены важней перемены погоды:

что мне обуть, если вдруг сапоги не починят?

Люди весной примитивней разбуженных почек:

тянутся книзу глазами, а небо-то – сверху!

В графике лиц узнаваем навязчивый почерк

Города – мастера сжатых домами проспектов.

Но под асфальтом чухонское дрогнет болото,

свеже-зеленою шкурой пустырь прорастает.

Что купола… Воробьиного хватит полета,

Чтобы увидеть – жизнь наступает!

«Не шепот сбивчивый, не пальцев лёт…»

Не шепот сбивчивый, не пальцев лёт.

Скорее, запах солнца в сгибе локтя.

Посвистывая в дудочку, бредет

беспечно память по дорожке ломкой.

Как девочка больная – то поет,

то плачет, то пугается до крика.

И силится понять, но не поймет,

что от нее хотят. И голубика

безумных глаз подернутых кругла.

А дудочка – отрывистей и дальше.

Глазами провожают до угла.

Потом не видно.

С табуретки даже.

Горелово

О чем забыть? Так сразу и не вспомнить.

С дождя начну, пожалуй. Да, с дождя,

навязшего до яблочных оскомин

(плыл аромат антоновки из комнат),

мы свет не зажигали, приходя.

О чем еще? О гневе электрички,

Вспухавшем ярко-алой полосой

всё мимо дома с падающим криком,

как выдохом: «Домой хочу, домой!»

О еженощных бдениях под крышей,

о черной кошке, что сама пришла,

о тех словах, что на свету не слышим,

привычке – к ужину прибор поставить лишний,

о колченогой вздорности стола.

О том, как на пол падали предметы,

когда калитка принималась ныть,

как застывал в пути полунадетый

намокший плащ, как ворохом газетным

пытались печь немного протопить.

О голосах под гладким бересклетом,

о запахах, о пустоте дорог.

Как обещало что-то наше лето.

И не исполнило. И умерло в свой срок.

«То ли сигаретный привкус…»

То ли сигаретный привкус,

то ли о тебе память.

А луна торчит – фикус,

словно среди льдов Папанин.

На пол всё летит книжка.

Долго так летит, плавно.

Стрелочка часов ниже

уползла: рассветом поплавать.

Под землей бежит провод

телефонный (потрудись, ну-ка!)

Уголками губ тронуть

разбудившие рассвет звуки.

«Не звала гостей, хозяйка, ввечеру?..»

Не звала гостей, хозяйка, ввечеру?

А зачем ходила в воду глядеть?

В неразбуженном высоком бору

принималась песни странные петь?

Обронила из косы гребешок,

растревожила травы забытье.

Слышишь, в печке заиграл уголек,

заварилось колдовское питье.

То не с желтым клювом пестренький дрозд,

то не конь всхрапнул – балуй! – у ворот.

Что за чудный на порог всходит гость,

поднесенную чарку берет?

Ай, хозяйка, пропадешь, пропадешь!

Не за тем ходила в бор вековой.

Ты зачем на плечи руки кладешь?

Ах, хозяйка, Бог с тобой, Бог с тобой.

«Месяц народившийся..»

Месяц народившийся

слева колдовал.

Белая трава прокричала в ночи.

На огне оставленный

липовый отвар