«Можжевельника столб зеленый…»

Можжевельника столб зеленый,

фатоватые клены,

клин гусей за сарай относит,

в небе – осень.

Заблудился комар в паутине,

небо волглое сине.

Что друзей мне ведешь посторонних,

осень-сводня?

«Когда алкоголь наконец-то смывает сор…»

Когда алкоголь наконец-то смывает сор,

дела не мешают и стыд не настолько горек,

что вспомнить не страшно один заповедный спор,

в ночи прошуршавший, как галька на выдохе моря,

когда понимаешь: напрасно множить слова,

вершину возьмет не герой – единение слабых;

когда не надеешься – новые дерева

покроют ее, восставят зеленой лавой;

когда догадаешься: было непросто, но

так подлинно, ясно в наивности той небесной,

помедли, и улыбнись, и допей вино,

покуда еще ты вне.

То есть ты – над бездной.

«Смерть бабочки нежней, чем смерть жука…»

Смерть бабочки нежней, чем смерть жука,

и горихвостку жальче, чем ворону.

Мы обращаемся к событьям похоронным,

примериваясь вскользь, издалека.

Нам кажется, что есть – он есть? – порог

для милого в сравненье с повседневным;

но смерть приходит буднично, не гневно,

макая всякого в определенный срок.

В летейских водах пестрая пыльца

мешается с хитиновым покровом,

захочешь разделить – родись Хароном

и смерть лови на леску на живца.

«Флоренция, надменная старуха…»

Флоренция, надменная старуха,

не ярость копит – вековую ругань.

Со всех углов, со всех сторон брюзгливый Дант.

Одна усталость – яростный талант.

Не отличу фасада от фасада:

дома – как черти, плоские вне ада.

Идти. И я иду куда-нибудь.

Судьбу маршрута не переобуть.

Слепые манекены вслед хохочут

над тем, как спотыкаюсь к Санта-Кроче.

Здесь колокольня высока, как мода,

и обе недоступны для народа.

Флоренция терзает, как мозоль,

и, сколь ты троп туристских ни мусоль,

останешься, чужая, в дураках,

с грошовым сувенирчиком в руках.

Вслед расщеперив створчатые ставни

Флоренция еще надменней станет.

«Усталый Рим, и усталость по всем статьям…»

Усталый Рим, и усталость по всем статьям.

Особенно ноги гудят. Под блузкою – пекло.

Дороги запутаны, как строка, как здешний тимьян,

что кверху по стенам длится и тянется блекло.

Уже улыбнулась волчица: зеленый оскал,

зеленый загривок, в сосцах запутались дети.

Возможно, ты что-то особенное искал?

Возможно, дороги? Но только не эти.

От вечности нас милосердно спасет суета.

Подумать-то жарко, что б стало – замри у дороги…

И задним числом догадаешься: именно та.

Буквально стоял, то есть шел

у нее на пороге.

«Вновь июнь прошивают щеглы…»

Вновь июнь прошивают щеглы,

реет в воздухе желтая стежка.

Лгут предметы, зря падает ложка:

нет гостей. Обступают углы,

стены сходятся – шаг не ступи,

летний дом – нескончаемый угол —

словно света, обид накопил,

пруд ночами ярится, что уголь.

Отзвонившись, друзья за «алло»

успевают простить и проститься,

имена завернутся страницей:

пролистнул за июнь – отлегло.

Номера, адреса, голоса…

Это близость? Формально и кратко?

Но щеглы шьют июнь аккуратно:

на изнанку – обид полоса,

угол на угол – память зашить.

Что за счеты коротеньким летом?

Допорхать, досвистеть, дорешить…

Наплевать: во главе или следом.

Круиз по Карелии

Здесь берега обрывисты, поджары,

стеною лес и редок сухостой.

Флирт на корме. Танцующие пары.

Соседствуют Дзержинский и Толстой.

Кончается экскурсионный выезд

(«Толстой», «Дзержинский» – имя кораблей).

Здесь из Карелии турист успешно вывез

на память сувенир – запечатлей!

Пусть за кормой навязчивей Эриний

летит полночи чаячья толпа,

флирт на корме – почти что бокс на ринге,

но здесь Фемида более слепа.

Нелепей дев и дам-сорокапяток

лишь ухажеры с животом наперевес,

их до ороговевших желтых пяток

пронзает неба палевый обрез,

лиловые поляны иван-чая,

в два дерева скупые островки

и снова толпы чаек, крики чаек

над сморщенным течением реки.

Нелепый флирт заря осудит гневно.

Пусть пары до отчаянья смешны,

сочувствуешь любовникам трехдневным,

и даже поясненья не нужны.

Дыхание

1

Объясненья, долги, неликвиды,

как потешный девиз «Будь готов!»,

я всегда оставляю на выдох,

забывая порою про вдох.

2

Не поймешь, чего и хочется

посреди июля вечером!

Вот луна – еще пророчица! —

облаками вся заверчена;

лгут цикады шепелявые,

обещают всё по правилам,

и туманы над полянами —

их жара солгать заставила.

Что за лето – только выдохнуть

эту спешку, подорожники.

Остаешься – в сердце выдолбы

и с ладонями порожними.

3

Оставь наконец этот выдох,

пусть радугой тянется вдох;

вот-вот задохнешься и выдашь —

июль входит в траурный док;

и август торопит бесслезный —

он, царственный, ждать не привык,

уже наливаются звезды,

кончается летний дневник.

«Вопрошать с кокетством живых у мертвых…»

Вопрошать с кокетством живых у мертвых

«как вы там?» – не то «как без вас теперь?»,

опошляя строку в заученных твердых,

то есть «гнать» и «видеть, держать, терпеть»…

У несчастья глаголов немного, разве

на один, безысходный, от счастья в плюс:

«умереть», а дальше с полудня праздность,