Читаем Тень ветра полностью

— Ну и смейтесь сколько влезет. Я заслужил.

— Я не смеюсь, Даниель. Мне неприятно видеть вас в состоянии самобичевания. Вам уже впору на себя вериги надеть. Ничего ужасного вы не совершили, жизнь и так довольно жестокая штука, не стоит усугублять и становиться Торквемадой для самого себя.

— У вас есть опыт в таких делах?

Фермин пожал плечами.

— Вы никогда не рассказывали мне, как столкнулись с Фумеро впервые.

— Хотите историю с моралью в конце?

— Только если вам хочется ее рассказать.

Фермин одним глотком осушил бокал вина.

— Аминь, — сказал он самому себе. — Все, что я могу поведать о Фумеро, — это vox populi. Первый раз я услышал о нем, когда будущий инспектор был террористом-убийцей на службе у Иберийской федерации анархистов.[93] Репутация у него была отменная, поскольку ни страха, ни угрызений совести он не ведал. Ему достаточно было знать только имя, чтобы прикончить человека выстрелом в лицо средь бела дня на улице. Подобные таланты высоко ценятся в смутные времена. У него также не было ни веры, ни убеждений; он служил очередному делу ровно до тех пор, пока это дело служило ему очередной ступенькой на карьерной лестнице. Людишек такого рода полно на свете, но не у всех талант Фумеро. От анархистов он переметнулся к коммунистам, а там и до фашистов рукой подать. Он шпионил, продавал информацию обеим воюющим сторонам и у всех брал деньги. Еще тогда я взял его на заметку, в те времена я работал на Женералитат.[94] Иногда меня принимали за уродливого брата Компаньса, чем я ужасно гордился.

— Чем вы занимались?

— Всем понемногу. В современных сериалах это называется шпионажем, но на войне все шпионы. Частью моей работы было следить за такими, как Фумеро. Подобные типы опаснее всего, они — как гадюки, бесцветные, бездушные. Стоит начаться войне, они вылезают изо всех щелей, а в мирное время носят маски. Но их много. Тысячи. В конце концов я понял его игру. Пожалуй, слишком поздно. Барселона пала в считанные дни, и все перевернулось, как омлет на сковородке: я стал преступником в розыске, а мои начальники попрятались, как крысы. Кстати, Фумеро уже возглавлял операцию по «зачистке». Эта очистительная стрельба шла и на улицах, и в замке Монтжуик. Меня взяли в порту, где я пытался греческим грузовым судном отправить во Францию нескольких своих генералов, привезли в Монтжуик и заперли на двое суток в камере без света, воды и воздуха. Первый свет, который я увидел после этого, был пламенем паяльной лампы. Фумеро вместе с каким-то типом, который говорил только по-немецки, подвесили меня вниз головой, и немец поджег на мне одежду. В его действиях чувствовался определенный опыт. Я остался нагишом, с подпаленными волосами по всему телу, и Фумеро сказал, что, если я не выдам место, где скрываются мои начальники, начнется настоящее развлечение. Я не храбрец, Даниель, и никогда им не был, но я собрал все остатки смелости, смешал с дерьмом его мать и послал его к дьяволу. По знаку фумеро немец сделал мне какой-то укол, подождал несколько минут, потом, пока Фумеро курил и улыбался, начал основательно меня поджаривать своей паяльной лампой. Шрамы вы видели…

Я кивнул. Фермин продолжал спокойно, бесстрастно:

— Эти отметины — ерунда, хуже те, что внутри. Я выдержал под паяльной лампой час, а может, это была одна минута, не знаю. Но я сказал и имена, и фамилии, и даже размер одежды всех моих шефов и не шефов тоже. Меня выбросили в переулке в районе Пуэбло Секо, голого, обожженного, и одна добрая женщина подобрала меня и лечила два месяца. У нее коммунисты застрелили неизвестно за что мужа и обоих сыновей прямо на пороге дома. Когда я смог вставать и выходить на улицу, я узнал, что все мои начальники были арестованы и казнены через несколько часов после того, как я их заложил.

— Фермин, если вы не хотите об этом говорить…