Читаем Тень ветра полностью

Увидев меня, шляпник очень обрадовался. Он признался, что не доверяет доктору. Врачи – они ведь как второсортные знахари, говорил он. Фортунь всю свою жизнь был глубоко верующим человеком, а к старости его религиозные убеждения только укрепились. Он объяснил мне, что во всем видит происки дьявола. Дьявол затмевает людям разум и губит их.

– Возьмите, к примеру, войну или даже меня. Это сейчас я старый и мягкотелый. А в молодости я был настоящей канальей и трусом.

Это дьявол забрал у него Хулиана, пояснил Фортунь.

– Господь дает нам жизнь, но миром правит дьявол…

Так мы и проводили наши вечера за чашкой кофе с черствыми медовыми коврижками и богословскими диспутами.

Как-то я сказала Хулиану, что, если он хочет застать отца живым, пусть поторопится, пока еще есть время. Оказалось, что Каракс тоже часто приходил к шляпной мастерской. В сумерках, сидя на другом конце площади, издали смотрел, как увядает его отец. Хулиан как-то признался, что предпочитает, чтобы Фортунь запомнил его таким, каким он был для него все эти годы, а не тем монстром, в которого превратился.

– Монстр остается на мою долю, – ответила я ему, тут же раскаявшись в своих словах.

Хулиан ничего не сказал, но на мгновение мне показалось, что сознание его прояснилось и он понял наконец, в каком аду мы живем. Прогнозы врача вскоре сбылись. Сеньор Фортунь не дожил до конца войны. Когда его обнаружили, он, навсегда ушедший в воспоминания, сидел в своем старом кресле, глядя мертвыми глазами на фотографии Софи и Хулиана.

Последние дни войны оказались началом настоящего ужаса. Барселона, жившая далекими сражениями, была словно гнойная рана, готовая вот-вот открыться. Это были месяцы перестрелок, бомбардировок и голода. Призраки убийств и заговоров уже несколько лет разъедали душу города, но, несмотря на это, многие хотели верить, что война еще далеко и гроза обойдет стороной. Надежды только усугубляли неизбежное. Когда пришла настоящая боль, сострадания уже не осталось. Ничто так не способствует потере памяти, как война, Даниель. Мы молчим, а нас пытаются убедить, будто все, что мы видели, что делали, чему научились от себя самих и от других, – не более чем иллюзия, страшный сон. У войны памяти нет. Никто не осмеливается осмыслить происходящее, а после уже не остается голосов, чтобы рассказать правду, и наступает момент, когда никто уже ничего в точности не помнит. Вот тогда-то война снова возвращается, с другим лицом и под другим именем, чтобы поглотить все, что оставила за собой.

В то время Хулиану почти нечего стало сжигать. К тому же теперь и без него было кому этим заняться. Смерть сеньора Фортуня, о которой он никогда не говорил, превратила Хулиана в инвалида, его глаза уже не пылали злобой и ненавистью, которая прежде буквально пожирала его изнутри. Мы жили только слухами, как затворники. Мы знали, что Фумеро предал всех тех, кто возвысил его в годы войны, и теперь был на службе у победителей. Говорили, будто он лично участвовал в казнях своих бывших союзников и покровителей, выстрелом в рот разнося им головы в подвалах крепости Монтжуик. Механизм забвения заработал в тот самый день, когда смолкли пушки. В те дни я поняла, что самый опасный человек – герой войны, выживший, чтобы поведать свою правду, которую уже не смогут опровергнуть погибшие товарищи. Невозможно описать те страшные недели, которые последовали за падением Барселоны. В эти дни было пролито столько же крови, сколько за все годы сражений, но теперь она лилась втайне, исподтишка. Когда наконец наступил мир, от него несло тюрьмой и кладбищем, а следом волочился саван безмолвия и стыда, обволакивающий души живых. Не было ни одной пары незапятнанных рук и невинных глаз. Все, кто был тогда, все мы без исключения, унесем эти страшные тайны с собой в могилу.

Мир устанавливался среди недоверия и ненависти. Мы с Хулианом жили в нищете. Мы потратили все сбережения и ночные трофеи Лаина Кубера, и в доме уже не оставалось ничего, что можно было бы продать. Я тщетно пыталась найти работу переводчицы, машинистки или, на худой конец, прачки. Как оказалось, моя служба в издательстве Кабестаня наложила на меня печать неблагонадежности. Один чиновник в дорогом костюме, с набриолиненными волосами и тонкими холеными усиками – один из сотен ему подобных, которые, словно грибы после дождя, повылезли изо всех щелей в послевоенные месяцы, – намекнул мне, что такая привлекательная девушка, как я, не должна посвящать себя столь обыденной работе. Соседи, искренне верившие, что я ухаживаю за своим несчастным обезображенным мужем, вернувшимся инвалидом с войны, иногда в качестве милостыни предлагали нам молоко, хлеб или сыр, а порой даже соленую рыбу или колбасу, которую им присылали родственники из деревни. Прожив несколько месяцев в нужде, понимая, что пройдет немало времени, прежде чем мне удастся найти какую-нибудь работу, я решила воспользоваться одной хитростью, позаимствованной из романов Хулиана.