Читаем Тень ветра полностью

В один из его отъездов, гуляя по галереям собора, я случайно встретила шляпника Фортуня. Он все еще помнил меня с того самого дня, когда, два года назад, мы с Микелем пришли в его мастерскую узнать о Хулиане. Шляпник отвел меня в угол и сообщил по секрету, что знает, что сын жив, но подозревает, что Хулиан не может связаться с нами по причине, которую он не может угадать. «Должно быть, из-за этого негодяя Фумеро». Я заверила его, что тоже так думаю. Годы войны оказались очень успешными для Фумеро. Он менял покровителей каждый месяц. Сначала это были анархисты, потом коммунисты, потом все, на кого кривая выведет. И все они величали его шпионом, наемником, героем, убийцей, конспиратором, интриганом, спасителем или демиургом. Но это не имело никакого значения. Все они боялись Фумеро. И все хотели видеть его своим союзником. Слишком занятый интригами в прифронтовой Барселоне, Фумеро, казалось, забыл о Хулиане. Вероятно, он, как и шляпник, думал, что Каракс давно сбежал и найти его невозможно.

Сеньор Фортунь поинтересовался, давно ли я знаю Хулиана. Я ответила, что очень давно. Тогда он попросил меня рассказать ему о сыне, о том человеке, каким он стал, ведь сам он, с грустью признался мне шляпник, никогда не имел возможности узнать Хулиана. «Жизнь разлучила нас, понимаете?» Он обошел все книжные магазины Барселоны в поисках хотя бы одной книги Хулиана, но так и не смог ничего найти. Ему рассказали, что какой-то сумасшедший тоже разыскивает эти книги, чтобы потом сжечь их. Шляпник был уверен, что это дело рук Фумеро. Я не стала разубеждать его. Я лгала, как умела, из жалости или со зла – не знаю. Я сказала Фортуню, что Хулиан скорее всего вернулся в Париж, что у него все в порядке и что, как мне казалось, он очень дорожит своим отцом. «Из-за этой войны, – сетовал шляпник, – все порушилось». Перед тем как проститься, он настоял на том, чтобы я взяла его адрес и адрес его бывшей жены, Софи, отношения с которой у него наконец наладились «после стольких лет недоразумений». Софи жила в Боготе с преуспевающим доктором, рассказал мне Фортунь. Она открыла частную музыкальную школу и в письмах всегда спрашивала о Хулиане.

– Это единственное, что нас все еще объединяет, понимаете? Только эти воспоминания. В жизни ты совершаешь много ошибок, но лишь в старости начинаешь понимать это. Скажите, а вы верите в Бога?

Я попрощалась, пообещав шляпнику написать ему и Софи, если у меня будут новости о Хулиане.

– Его мать будет счастлива вновь услышать о своем сыне. Вы, женщины, больше верите сердцу, чем всяким глупостям, – печально заключил он. – Потому и живете дольше.

Несмотря на все неприятные слухи, которые ходили о Фортуне, я вдруг испытала острую жалость к несчастному старику. В этой жизни ему только и оставалось, что поджидать сына, лелея пустые надежды обрести утраченное благодаря чудесному вмешательству какого-нибудь из многочисленных святых, которым он так благоговейно молился в часовнях собора. Раньше я представляла его чудовищем, злобным и коварным существом, но сейчас шляпник показался мне добродушной, слепой жертвой заблуждений, как все мы. То ли оттого, что он чем-то напоминал мне моего собственного отца, который прятался ото всех, и в первую очередь от самого себя, среди книг и теней, то ли оттого, что, сам того не подозревая, стал еще одной нитью, связывающей меня с Хулианом, поскольку мы оба ничего так не желали, как вновь быть рядом с этим человеком, я прониклась к старому шляпнику тихой нежностью и стала его единственным другом. Не рассказывая об этом Хулиану, я часто навещала его отца в доме на Сан-Антонио. Он уже не работал.

– У меня уже нет ни рук, ни зрения, ни клиентов… – часто повторял Фортунь.

Он обычно ждал меня по четвергам и угощал кофе, печеньем и сладостями, к которым сам едва притрагивался. Он часами мог рассказывать о детстве Хулиана, о том, как они вместе работали в мастерской, показывал мне семейные фотографии. Он отводил меня в комнату Хулиана, ставшую для него музеем, доставал его старые тетради, ничего не значащие безделушки, книги. Фортунь теперь почитал их как реликвии той жизни, которой никогда не существовало, забывая, что уже много раз рассказывал мне эти истории и показывал эти вещи, заменявшие для него общение с сыном. В один из таких четвергов я столкнулась на лестнице с доктором, вышедшим от шляпника. Я спросила его, как здоровье сеньора Фортуня. Он с подозрением взглянул на меня:

– Вы его родственница?

Я объяснила, что являюсь близким другом бедного старика. Тогда доктор сказал, что Фортунь очень болен и жить ему осталось считанные месяцы.

– Что с ним?

– Я мог бы сказать вам, что это сердце, но в действительности его убивает одиночество. Иногда воспоминания ранят больнее, чем пули.