– Дон Мануэль тоже. Это не соответствовало инструкции. «Мы же не знаем, кто этот человек», – сказал он. Полицейские ничего не ответили. Тогда дон Мануэль в гневе заявил: «Или на самом деле вам прекрасно известно, кто он такой? Нужно быть слепым, чтобы не понять, что он мертв по крайней мере сутки». Дон Мануэль знал свои обязанности назубок и уж кем-кем, а дураком не был. Услышав его протесты, третий полицейский подошел к нему, уставился прямо в глаза и спросил, не желает ли он отправиться в последний путь за компанию с покойным. Дон Мануэль похолодел от ужаса: у того человека были глаза сумасшедшего, и сомневаться в серьезности его намерений не приходилось. Дон Мануэль пролепетал, что всего лишь стремится следовать инструкции, где ясно сказано, что человека нельзя хоронить, пока не известно, кто он. «Кем я скажу, тем он и будет», – ответил полицейский. Затем взял регистрационный бланк и подписал его, закрывая дело. Эту подпись дон Мануэль не забудет никогда, потому что во время войны и после нее тоже видел ее на десятках регистрационных бланков и свидетельств о смерти, тела с этими документами брались неизвестно откуда и не поддавались опознанию…

– Инспектор Франсиско Хавьер Фумеро…

– Гордость и опора Главного полицейского управления. Даниель, ты понимаешь, что это значит?

– Что мы с самого начала тыкались в пустоту, как слепые котята.

Барсело взял шляпу, трость и направился к выходу, тихо ответив:

– Нет, тычки, пожалуй, на нас посыплются только сейчас.

40

Вечер я провел, разглядывая злосчастное письмо о пополнении мною рядов наших славных вооруженных сил и ожидая новостей от Фермина, который все еще был неизвестно где, хотя лавку я закрыл полчаса назад. На звонок в пансион на улице Хоакина Коста ответила донья Энкарна, она была слегка навеселе и сказала, что Фермина не видела с самого утра.

– Если он не явится через полчаса, ужин будет есть в холодном виде, у меня не «Ритц». Надеюсь, ничего такого не случилось?

– Не волнуйтесь, донья Энкарна, мы дали ему важное поручение, так что он, наверное, задержится. Кстати, если он придет до того, как вы ляжете спать, будьте добры, скажите ему, чтобы мне перезвонил. Я – Даниель Семпере, сосед вашей приятельницы Мерседитас.

– Хорошо, но имейте в виду, в половине девятого я уже в постели.

Затем я позвонил Барсело, Фермин вполне мог быть там, опустошая кладовые Бернарды или тиская ее по углам. Я даже не подумал, что ответить может Клара.

– Даниель, вот так сюрприз!

«Что верно, то верно», – подумал я и с велеречивостью, достойной профессора дона Анаклето, изложил цель моего звонка, стараясь при этом показать, что дело это интересует меня лишь постольку-поскольку.

– Нет, Фермина здесь весь день не было. И Бернарда все время со мной, я бы знала. Знаешь, мы с ней о тебе говорили.

– Скучная тема для разговора.

– Бернарда говорит, что ты очень хорош собой, совсем взрослый.

– Принимаю витамины.

Долгое молчание.

– Даниель, может, когда-нибудь мы снова станем друзьями? Сколько лет должно пройти, чтобы ты меня простил?

– Мы и так друзья, Клара, и мне нечего тебе прощать. Ты же знаешь.

– Дядя говорит, что ты все еще пытаешься разузнать что-нибудь о Хулиане Караксе. Заходи как-нибудь перекусить, расскажешь новости. Мне тоже есть что тебе рассказать.

– На днях непременно.

– Я выхожу замуж, Даниель.

Я смотрел на трубку с ощущением, что то ли ноги проваливаются в пол, то ли мой позвоночник резко укоротился на десяток сантиметров.

– Даниель, ты слышишь?

– Да.

– Ты удивлен?

Я с огромным трудом сглотнул вязкую, как цемент, слюну:

– Нет. Удивительно, что ты не вышла замуж уже давно, претендентов-то у тебя, я думаю, хватало. И кто этот счастливчик?

– Его зовут Хакобо, ты его не знаешь. Он друг дяди Густаво, один из руководителей «Банка Испании». Мы познакомились на оперном концерте, который организовал дядя, Хакобо – поклонник оперного искусства. Он старше меня, но мы хорошие друзья, а ведь это самое главное, правда?

У меня на языке вертелась колкость, но язык я прикусил. И ощутил, как рот наполняется ядом.

– Конечно… Ну ладно, поздравляю.

– Ты никогда меня не простишь, Даниель! Я всегда буду для тебя Кларой Барсело, предательницей.

– Ты для меня всегда будешь Кларой Барсело, и точка. Ты прекрасно знаешь.

Еще одна пауза, из тех, после которых появляется седина.

– А ты, Даниель? Фермин говорит, что у тебя девушка, и очень красивая.

– Клара, у меня клиент, я должен идти. Перезвоню на неделе, и договоримся о встрече. Еще раз поздравляю.

Со вздохом я повесил трубку.

Отец вернулся от клиента весьма подавленный и молчаливый. Я накрывал на стол, он готовил ужин, не интересуясь даже Фермином и делами в лавке. Весь ужин мы глядели в тарелки, делая вид, будто слушаем неумолчно голосившее радио. Отец почти не ел, только перемешивал ложкой безвкусный водянистый суп, словно искал на дне золото. Я сказал:

– Ты бы съел хоть ложку.

Отец пожал плечами. Радиоголоса продолжали молоть чепуху, и он встал, чтобы его выключить. Спросил наконец:

– Что там в письме из военкомата?

– Меня призывают через два месяца.

Его взгляд состарился лет на десять.