Читаем Тень быка полностью

Когда граф возвысил голос, чтобы представить сына Хуана Оливара, он видел только плывущие очертания улыбающихся лиц. Маноло казалось, что ни один из его снов не был так мало похож на явь. Ноги несли его от гостя к гостю — и ничего не чувствовали; незнакомые руки сжимали его пальцы — он не чувствовал и этого. Тугой узел, который когда-то был его желудком, и пробка в горле — вот они были всегда; как если бы он родился и жил всю жизнь с этими двумя ощущениями.

Наконец граф представил его исхудалому сеньору в инвалидной коляске.

— Это Альфонсо Кастильо.

Знаменитого комментатора корриды никогда не фотографировали. Маноло часто пытался представить, как же он выглядит. Он думал — этот человек великан, больше чем человек и разве что немного меньше, чем бог. Только глубокие глаза Кастильо отвечали этому представлению. Его тело, прикрытое одеялом, было, похоже, сильно изломано, но Маноло никогда не слышал, что Кастильо калека. Они не поздоровались за руку; руки Кастильо остались лежать у него на коленях.

— Как странно, что ты здесь, — сказал он без улыбки, и странные глаза его смотрели сурово. — Я думал, в последнюю минуту город Арканхело воздержится от попытки повторить историю таким бессмысленным образом. Но ты здесь, где по справедливости место только призраку твоего отца.

— Почему бы мальчику не быть здесь? — Эмилио Хуарес подошел к ним и положил руку на плечо Маноло. — Тьенты — не для призраков, они для мальчишек вроде Маноло, для мальчишек, долго ждавших, чтобы доказать, как они храбры.

— Озаботился ли кто-нибудь, — Альфонсо Кастильо не спрашивал о ком-то определённом, а бездонный его взгляд был всё ещё устремлен на Маноло, — озаботился ли кто-нибудь спросить мальчика, хочет ли он быть здесь? Сдаётся мне, мы взяли на себя то, что принадлежит только Богу: играть человеческой судьбой. Но и Бог не попирает свободной воли.

Эмилио Хуарес улыбнулся и, склоняясь к уху Маноло, прошептал:

— Ты как? Счастлив и немного испуган, верно?

— Альфонсо! — запротестовал граф. — Зачем тебе спрашивать, хочет ли мальчик быть здесь? Ты только посмотри на него! Он, как и все, ждал этого дня.

Граф обнял Маноло за плечи.

— Пойдём со мной в кабинет, я хочу показать тебе кое-что. Идём с нами, Альфонсо!

— Не хотел бы я это пропустить, — мрачно пробормотал Кастильо и, отказавшись от предложения графа покатить коляску, направил её к резным двойным дверям. Граф и Маноло пошли за ним.

Граф раздвигал большие двери, когда Хуан Гарсия подошёл к инвалидной коляске.

— Сеньор Кастильо, — робко начал мальчик.

— Что? — нетерпеливо спросил Кастильо.

— Я… я бы очень хотел… пожать руку величайшему из комментаторов.

— Кто ты?

Граф обернулся к Маноло и тоже спросил, что это за мальчик.

— Он мой друг, Хуан Гарсия, — Маноло впервые заговорил с тех пор, как вошёл в дом графа. — Вы мне разрешили привести его.

— Вы обо мне не слышали, — сказал Хуан сеньору Кастильо и густо покраснел.

— Но безусловно ещё услышу, — Кастильо улыбнулся, и улыбка осветила его изможденное лицо. Он больше не выглядел суровым и таинственным. — Ты когда-нибудь станешь великим тореро ?

— Если есть на то воля Божья.

Альфонсо Кастильо протянул руку.

— Тогда я желаю тебе Божьей воли.

— Заходите же, — сказал граф, пока Альфонсо Кастильо заезжал в коляске вовнутрь. — Я закрою двери.

За закрытыми дверями в комнате оказалось совсем темно. Граф подошел к окну и потянул за шнур занавесей. Когда те раздвинулись, луч света озарил камин и картину над ним. Маноло раскрыл рот от неожиданности. На картине был мальчик, в точности похожий на него.

— Это твой отец, — сказал граф, — на этой самой ферме, со своим первым быком. Художник по памяти нарисовал, а память у него была великолепная.

— Не восхищайся тем, как близко к быку стоит твой отец, — сказал Кастильо, пододвигая коляску ближе к картине. — Или изяществом, с которым он направляет зверя мулетой. Я хочу, чтоб ты посмотрел на лицо твоего отца. Что ты видишь?

Маноло поднял глаза к лицу мальчика. Теперь он видел, что оно не совсем как его. В нём было что-то большее, чем серьёзность, большее, чем сосредоточенность или страх.

— Я вижу, — медленно произнес он, — лицо мальчика… становящегося мужчиной.

— Совершенно верно, и хорошо сказано! — по голосу Кастильо было видно, что он горд ответом. — В тот самый миг твой отец оставлял детство позади. И он был счастлив, что мог сделать это в двенадцать. Он не просто становился тореро, он принимал на себя ответственность мужчины.

Граф показал на противоположную стену.

— Это голова быка, которого убил в тот день твой отец.

Гигантская голова чёрного быка смотрела свысока на Маноло. У неё были длинные острые рога; открытые глаза стеклянно блестели. «Она слишком большая, — подумал мальчик, — она такая же, как голова Пататеро». Но глаза этого быка были другими, не такими страшными, как глаза отцовского убийцы.

— Его звали Касталон, — сказал граф. — Твоего сегодняшнего быка зовут Касталон Второй. Он столь же великолепен, как и этот. И я полагаю, он заслужил ту же участь. Великой фаэны великого тореро.