Пусть бык для меня будет маленьким, а для них — очень большим. Не дай ему ненавидеть, пусть он думает, что я с ним просто играю. Если можно, пожалуйста, не дай им заставить меня его убить. Вот если б Ты устроила так, дорогая Матерь Божия, чтоб меня ранило прежде, чем надо будет убивать! Или пусть бык будет так отважен, что его оставят в покое. Так отважен, что ему позволят жить.

И если можешь, пожалуйста, дай мне удержать позицию! Это ведь тоже часть просьбы о смелости. Что бы ни случилось, не дай мне убежать от быка. Приклей меня к песку. Если хочешь, пусть бык меня убьёт, но не дай мне опозорить маму. Дай мне умереть, пока она считает, что я не боюсь".

Он немного поспал ближе к утру, а когда мама его разбудила, не помнил, снилось ли ему что-то, и даже — какой был день.

Глава 14

— День прекрасный! — Хуан Гарсия ждал перед домом с шести утра. — Самый прекрасный день за все четырнадцать лет моей жизни. Такой, что мне плакать хочется. Чувствуешь ветерок? Маноло, это же только шёпот ветра! От него мулета даже не колыхнётся. Это самый восхитительный день моей жизни! — он вскинул руки и завертелся, как малыш перед ёлкой.

День на самом деле был великолепен. Настоящий бычий день. На солнце человек отбрасывает тень, а очертания быка становятся чёткими. Если же нет ветра, нет и опасности, что матадора обмотает плащом.

— Маноло, да благословит Бог твою маму, и отца, и тебя самого за то, что ты сделал для меня. Что берёшь меня с собой.

Хуан принес собственную мулету: изорванный лоскут, запятнанный кровью.

— Это папина, — сказал он, гордо расправляя её. — Он продал плащ, когда понадобились деньги, и даже шпагу продал, но вот с этим никогда бы не расстался.

Когда Маноло подумал о том, какой сегодня день, его горло пересохло, и он почувствовал, что вот-вот подавится. Он попил воды, но это ничуть не помогло. А слушая Хуана, он осознал, насколько сжался его живот и как сильно, казалось, пересохло не только горло, но и всё тело.

Мама вынесла ящик с дедушкиным плащом и мулетой. Он внимательно смотрел на её лицо, надеясь увидеть, догадается ли она, что он доставал их. Кажется, не заметила. Она вручила их Маноло.

— Жаль, что не отцовские, — сказала она.

Мужчины подъехали точно в восемь. Он очень хотел поцеловать маму, но всё-таки не стал. Она провела рукой по его волосам, очень быстро, и ушла в дом, не помахав ему на прощанье.

— Замечательно выглядит, — сказал один из мужчин. — Он-то никогда не выкажет страха. Он такой же, как его отец. Хуан Оливар рассказал мне однажды, что боялся всю жизнь. Даже до двенадцати. Он боялся, как все, но разница в том, что он никогда этого не показывал. Ни единого раза.

Маноло слушал, поражённый. Почему они так долго ждали? Если бы он только знал это о своём отце! Если бы он только знал, что отец тоже боялся! Может быть, в конце концов, его собственный страх не имеет под собой почвы. Может быть, всё закончится хорошо; он даже сумеет сражаться не хуже, чем впервые сражался его отец.

Но на самом-то деле от надежды и знания не было никакой пользы. Да, страх его отца столь же реален, как и его собственный, но это не уничтожило ни невыносимую сухость, ни тугой узел ужаса в животе, ни ощущение, что он не любит корриду.

— Каждого тореро парализует страх, — сказал другой мужчина.

— До и после, но не во время сражения, — Маноло услышал, как опять заговорил Хуан. Мужчины рассмеялись.

— Он говорит, не во время сражения, — смеясь, повторил один из них. — Многих парализует именно что во время, и куда сильнее, чем до или после.

— Многих, но не лучших, — сказал Хуан, и мужчины снова засмеялись, потому что мальчик так серьёзен и уверен в себе.

— Что ты-то знаешь про всё это, про страх, тореро и про всё остальное? — спросили они.

— Я знаю то, что чувствую.

— Не похоже, чтоб ты боялся.

Теперь засмеялся Хуан.

— Ещё как! Я волнуюсь больше, чем когда бы то ни было, но и боюсь тоже.

— По голосу не скажешь, — настаивали они.

— А вы попросите меня сплюнуть, — улыбаясь, сказал Хуан.

Мужчины не спросили, почему он, Маноло, так молчалив. Они оставили его в покое, беседуя об Эмилио Хуаресе, единственном профессиональном тореро, который будет на тъенте, и о коровах, которых будут пробовать. Они не упоминали о его быке, но Хуан спросил про него.

— А какой у Маноло будет бык, вы знаете?

— Трёхлетка.

— Вы его видели?

— Да, видели.

— Как он выглядит?

— Прекрасный зверь. Да, прекрасный.

— А рога?

— В самый раз. Ну в точности в самый раз! Не слишком широко расставлены и не слишком сдвинуты. Достаточно большие, но не чересчур. В точности как надо.

— Маноло! Очень хорошие рога, ты слышал?

— Звучит неплохо, — сказал Маноло и удивился, что голос у него спокойный и совершенно обыкновенный. Он поистине чудом произнёс эти слова, хотя что-то его душило.

— Он сможет его убить? — спросил Хуан.

— Само собой! — ответил один из мужчин. — Граф вырастил этого быка специально для Маноло. Конечно, убить он тоже сможет. Правда, Маноло?

— Откуда же я знаю? — улыбаясь им, отозвался Маноло.