Читаем Темные искусства полностью

— Это мать миссис Гренвиль, — сообщил Макнейр. — Гертруда, или как там ее…

Все сразу стало на свои места: темные локоны, округлые щеки. Она выглядела более крупной, более злобной и постаревшей версией своей ныне покойной дочери, которую я осматривал в морге.

— Что она тут делает? — спросил Макгрей. Было похоже, что женщина действительно чувствовала себя неуютно, уверенная, что ей тут не место. Несмотря на то что многие благородные леди завели привычку посещать судебные заседания, дабы забавлять себя несчастьями посторонних, мало кто из них появлялся на слушаниях дел, которые касались их семей. В таких случаях подобало оставаться дома с нюхательными солями под рукой.

Она что-то шептала на ухо сидевшему рядом с ней мужчине. Этому типу, весьма худощавому, с кожей немилосердно бронзового оттенка и чрезвычайно хмурым лицом, на вид было около сорока лет. На все и на всех он взирал с воинственным видом, беспокойно теребя свой черный цилиндр. Одет он тоже был в траур.

— Парня, с которым она разговаривает, зовут Уолтер Фокс, — сказал Макнейр. — Он старший из выживших внуков.

— Потомок от первого брака бабушки Элис, — вспомнил я, и в этот момент Уолтер Фокс выразительно помахал кому-то в первых рядах.

— Кому это он там подмигивает? — спросил Макгрей.

— А, как раз так и я узнал, кто они, — сказал Макнейр. — Они искали назначенного на дело прокурора.

— Прокурора? — повторил я. — Так ведь дело еще не…

— Он уже здесь, — перебил Макнейр, указывая на крепкого мужчину, на вид лет сорока пяти, но уже совершенно лысого, чей череп сиял, как добросовестно начищенный ботинок. Он помахал в ответ — слишком драматично развел руками, едва не рассыпав охапки бумаг, которыми они были заняты.

Увидев его, Девятипалый побагровел и ощерился с такой яростью, что мастиф Маккензи в сравнении с ним показался бы нежным щеночком.

— Ты его знаешь? — спросил я.

Кулаки Макгрея сжимались и разжимались, словно он был готов придушить того прямо сейчас. Он даже не услышал мой вопрос.

— Это Джордж Пратт, сэр, — поведал мне Макнейр. — Он…

— Угу, знаю я его. Этот Джордж гад добивался, чтобы мою сестренку судили за убийство, — наконец исторг из себя Макгрей. — Этот ублюдок хотел притащить ее в суд и выставить всем на потеху, чтобы продемонстрировать, что она не потеряла ра… — Макгрей зарычал, лицо его горело огнем. — Доктору Клоустону даже пришлось дать показания. Пратт вился вокруг него, как чертов стервятник, пытаясь сломать старика. Хотел, чтобы тот признал, что Фиалка не сумасшедшая. Что она убила… — Он не смог закончить предложение, в глазах у него пылал такой гнев, что он едва сдерживался. — Бедный старик Клоустон едва не рыдал.

— Клоустон? — эхом откликнулся я. Представить, что кто-то сумел так обидеть главу Эдинбургской лечебницы для душевнобольных было решительно невозможно.

— Я слышал, как он говорил мистеру Фоксу и этой самой Гертруде, что цыганку, верное дело, повесят, — сказал Макнейр, кивнув в сторону галерки. — Он уже прознал, что расследование отдадут ему, если шериф направит дело в суд.

— Твою же мать, — выругался Макгрей настолько громко, что почти все вокруг его услышали.

Пратт заметил, что мы уставились на него через весь зал, и отвесил нам дерзкий кивок.

Похоже, он собирался к нам подойти, и я уже приготовился к кровавому побоищу. К счастью, в этот момент появились присяжные и шериф, и приставы потребовали тишины в зале суда. Когда люди начали подниматься, в зале снова поднялся шум, но он быстро утих.

Шериф был коренастым мужчиной, низкорослым и плечистым, и передвигался тяжело, словно тело его отлили из свинца. Лицо у него было очень бледным, но скулы и кончик носа рдели румянцем, который прямо-таки пылал на фоне густой белоснежной бороды и таких же бакенбардов. Когда все сели, он обвел зал скучающим взглядом. В глазах его безошибочно определялась усталость человека, который знает, что повышение ему уже не светит и ждать остается лишь выхода в отставку и скудной пенсии.

Он представился как главный шериф Блайт (глубоким хрипловатым голосом, в котором прозвучало куда больше силы, чем угадывалось в его внешнем виде) и приступил к слушаниям.

К разочарованию тех, кто жаждал услышать пикантные подробности убийств в Морнингсайде, перед делом Катерины заслушали еще три дела. Публике пришлось высидеть их в торжественной тишине, но, когда шериф Блайт вызвал «обвиняемую цыганку» (вероятно, не сумев выговорить ее имя), люди пришли в неистовство.

Мадам Катерина вышла из комнаты ожидания в сопровождении двоих приставов. Рядом с ними она казалась крошечной и, хоть и шла с гордо поднятой головой, все же вздрагивала при звуках оскорблений, которыми ее осыпали зрители.

Заглушив гомон толпы, шериф Блайт призвал всех к порядку.

— Напоминаю всем присутствующим, — прогремел он, указывая на ряды, — что вы находитесь в судебном учреждении. Я не потерплю пустословия, непристойных выражений и непотребного поведения в любом виде. — После этих слов он понизил голос до разумной громкости: — Приведите леди к присяге.