Слезливые передачи наплывали волнами. Одно время популярна была программа Дмитрия Диброва «Я готов на все». Ее герои должны были совершать самые тяжелые и мучительные действия, чтобы доставить своим близким радость (приз - любое желание) или добыть необходимые на лечение деньги. В стартовой программе героическая женщина прыгала на резиновом тросе с какой-то изрядной высоты, чтобы выполнить заветное желание мужа. Заветным желанием была экзотическая рыбалка. Помнится, передачу эту осуждали. Но - с оговорками. Характерен в этом смысле радийный диалог двух известных телевизионных критиков:

- Я не понимаю мужчину, который в студии сидит и рыдает. Но если ты заметила позитивный момент, который я замечаю, что все-таки мы идем от тех форматов, где люди жрали друг друга, уничтожали.

- Все рыдают так, как будто она совершила подвиг нечеловеческий. Как будто закрыла собою дзот пулеметный. Ну что это такое?! А не стыдно ехать после этого на рыбалку? Но, тем не менее, поворот хоть к какому-то минимальному позитиву. Произносятся слова «любовь», желание сделать приятное близкому. Все-таки этот проект вставлю в тот маленький плюсик, который я наблюдаю в тенденциях телевидения.

Дамы приходят к общему мнению: ну, есть потребность у людей порыдать и в студии, и сидя у экрана. В конце концов, слезы очищают человеку душу.

Разговор происходил три года назад.

Зачем же телевидению понадобилось так массированно выжимать из зрителя слезу? Или, скажем так, - зачем же нам, зрителям, понадобились умилительные передачи? Это я сначала думала, что телевизор заплакал. Нет, он - замироточил.

Умиление же было нужно именно для того, о чем говорили догадливые дамы-критики - для очищения. Телевизор начал выстраивать вокруг себя территорию добра и покоя.

Для хорошего, грамотного потребления нужен покой. Никто не кушает фуа-гра в тамбуре электрички.

В девяностых годах культура потребления (в том числе и телевизионного продукта) не могла сложиться, потому как покоя никакого не было и в помине.

В свое время в каждом магазине был «Уголок покупателя». Представьте себе - вокруг беснование. Крики. Люди лупят друг друга авоськами за кусок колбаски, ветерану не дают югославских сапог, робкого подростка выкидывают из очереди, а в «Уголке» тихо и спокойно. Стоят контрольные весы. Можно с толком, с расстановкой рассмотреть только что купленное, наново завязать бечевкой, передохнуть. Такой же уголок покупателя создан и сейчас - в масштабе страны. Что бы там не происходило на площади в тысячи километров меж Ставрополем и Новым Уренгоем, кто бы там не сидел на рельсах и не копал картошку, какой бы скоробогач, задыхаясь, разрывая галстук, не выпадал из державных дверей, каждому россиянину обеспечено место спокойного потребления. Место у телевизора. В нем учитель Полозов терзает зубами консервную банку, но это вовсе не страшно. Погрызенные, они продаются как сувениры - одна, например, стоит в кабинете Бориса Грызлова. А Полозов рассказывает корреспонденту, что за Россию порвет кого угодно, не то что шпроты. Все хорошо, все красиво. Дивно горит экран, как небо в алмазах. Ты не знал в своей жизни радостей, но погоди, дядя Ваня, погоди… Мы отдохнем… Мы отдохнем!

Денис Горелов

Медведь и ухо

Московский звукоряд

В этом городе нельзя жить.

В этом городе нельзя жить.

В этом городе нельзя жить.

Это царство круглосуточного непроходящего звука; как злостная футуристическая фантазия из «Назад в будущее-2» - там, где к власти пришли футбольные болельщики. Никто еще не обращал внимания, сколь кошмар пригородного кролика Марти Макфлая похож на русскую современность. В центре содома высится иллюминированный вавилонский небоскреб круглосуточного тотализатора, где расслабляются, оттягиваются, колбасятся и вообще дают рай невоспитанного тинейджера люди с деньгами. Люди без денег внизу режут друг друга, лают, визжат и гоняют без глушителей под бухое техно. В библиотеках паутина и хлам, директор школы еженощно отстреливается из помповика и складирует подброшенных на порог дохлых кошек. Общество скреплено триединством идеалов Спорт-Бабло-Халява; душные, лицемерные буржуазные ценности вроде правил уличного движения попраны, низринуты, похерены и дезавуированы. Патриотизм остался, но какой-то персонифицированный, как всегда в аграрно-нефтяной Азии. Государства нет, дня нет, мусор не вывозится. «Это Мой Город», - величавым баритоном гундит над пепелищем Константин Эрнст, но в записи, потому что у настоящего давно сел голос, и его давно никто не видел.

В полночь с копейками вступают фейерверки. Корпоративы, жирные именины, выпускные вечера, тусы и собирушки наперебой дырявят небо. От кульминационной шутихи детонируют противоугоны, тоскливо вереща в ночи до полпервого, потому что у хозяина единственного в районе стеклопакет на другую сторону, и вообще он не дома.