О «недобитых буржуях» говорили герои авторитетной в советском мире «Оптимистической трагедии». Да и в 1947 году, в рассказе, скажем, Н. Атарова: «Гляди: недобитый, - сказал Рачков… Высокий старик в городском пальто и мягкой пуховой шапочке стоял под соснами… Расстегнув на ходу кобуру нагана и выпрыгнув из коляски, Ланговой приблизился к подозрительно нелепой и неуместной фигуре горожанина…» В учебнике же для вузов российского члена Европейского суда А. И. Ковлера «Антропология права» (М., 2002) слово уже, конечно, заключено в кавычки: «… Для поступления в вуз требовалось доказать свою принадлежность или хотя бы причастность к трудящимся (дети „недобитых буржуев“ заручались, например, „рекомендациями“ профсоюзов извозчиков или прачек, нередко при содействии своей бывшей прислуги)».

Вердикта о советском режиме не было. Потому словесные объедки со стола завершившейся цивилизации убраны неряшливо. И именно поэтому впервые постсоветские годы они сменились стебом и матом - поскольку третьего было не дано, его еще предстояло выработать. Почему же, спросит кто-либо, было не дано? Ведь дома-то, на знаменитых кухнях, не говорили о горячем желании беззаветно служить делу дальнейшего? Да и самиздатские авторы писали на свой манер. Конечно. Но не получилось все-таки того, что у поляков (против которых сегодня так активно наяривают все, кому не лень), где был создан во время господства социалистической системы настоящий подпольный язык. Сегодня о нем российские лингвисты пишут так: «Его роль в сохранении тождества, духа и внутренней свободы нации трудно переоценить» (Русский язык сегодня. М., 2004. С. 281.). Получилось так, что новую и каждодневно усложнявшуюся социальную и политическую ситуацию в России стали описывать при помощи убогого, наскоро скроенного из блатного жаргона словаря, которым никоим образом описать и осмыслить ее адекватно было невозможно: «Ельцин сдает своих…»; «Дума начала разборки…»; «Премьер наехал…» и т. п. Потому, среди прочего, так легко и отдали важнейшую в нашей истории эпоху 90-х под дешевые ярлыки - в годы последующие, теперь уже прочно названные «нулевыми», когда возникло стремление выпрямить историческую жизнь России ХХ века, заключить в рамки удобопонятной патриотической схемы для бедных. В одной политической речи можно было услышать и какое-нибудь словцо из блатного жаргона и официозно-советское «труженики села» (вытеснившее когда-то «крестьян»).

Так что не напор чужого языка нам страшен - твердая почва удержит любую экспансию. Вот рыхлая - она опасно-податлива.

* ОБРАЗЫ *

Дмитрий Воденников

Небесная рыба

Влюбленные в ящике

Влюбленным стыдно смотреть телевизор. Любовникам - позорно.

И не потому стыдно, что приличным людям этого делать нельзя (где я тебе, интересно, обещал, что буду приличным?). И не потому позорно, что телевизор - это гниль. А потому, что так начинается конец любви. Твое первое поражение. Когда ты отвел глаза. Вместо того, чтобы остаться бессмертным.

А ведь именно это - единственное, что я обещал тебе.

Как говорится, извини. Не получилось.

… В общем, Димочка, так…

В тяжелую летнюю пору, когда грозы часты, занавеска как умерла, и дышать почти нечем, влюбленные, недавно ставшие любовниками, смотрят друг на друга и не могут никак наглядеться.

Пульс стучит и на локте, и под коленкой, и на шее, и само тело так громко тикает (ты что, метроном или кузнечик? я никогда не видел человека, у которого пульс - везде), в животе, и даже в паху - так, что спать рядом почти невозможно. (Тут-тук, тук-тук, шварх-шварх, шнырк-шнырк, идет моя жизнь, считает, сколько тебе осталось моей любви. Пульс стучит даже на пятке. - Ты что, заминирован? - Нет, я просто очень сильно люблю тебя.)

И тогда влюбленные начинают смотреть телевизор.

Это некий логический сбив.

Любовный проигрыш.

Небесное противоречие.

Почему если «нельзя наглядеться», нужно смотреть мимо меня?

- Да все очень просто, Дима.

Прекрасное настоящее непереносимо (оно как банка с водой: все делает выпуклым - и золотую рыбку в банке, и головку лука за банкой, и провод микроволновки, и шнур). Какой идиот придумал, что в начале любви ты не видишь чужих недостатков? Только тогда и видишь. Они ж очевидны. Выпуклы. Более того - они совершенны. И они так пугают тебя. Из каждого - смотрит на тебя по мертвой белке: глазки у мертвой белки черны и внимательны - здравствуй, будущий конец нашей нежности, а ты думал, тебя будут любить вечно? - Да. - Ну видишь, ты снова ошибся.

Иными словами, любить - это слишком тревожно.

И больно.

И влюбленные - отводят глаза.

… Первое время они сидят перед мелькающим экраном, как будто перед бабушкой, которая обещала им отписать квартиру, но обманула и пляшет теперь гопака. Им не жалко бабушкиного наследства, им не нужна была эта квартира, им даже вроде нравится гопак, - но просто им стыдно друг перед другом.

За бабушку. И за себя.

Мышцы шеи и плеч напряжены. Они ничего не говорят. Просто - глядят вперед. Сидят, как чужие.