Читаем Танцовщица Гора полностью

Ну какое влияние я могла иметь на Хендоу? Да я за все это время даже видела его крайне редко, только второй раз здесь и несколько раз в зале таверны. Он ни разу не вызвал меня к себе для интимного использования, что было бы подходящее для рабыни. В действительности, это несколько озадачивало меня и даже заставляло усомниться в своей привлекательности, по крайней мере, для него. Само собой, он достаточно часто пользовался услугами других девушек. И кстати, мне показалось, что они очень боялись вызова в его покои, скорее всего из-за его уродства и грубости. Подозреваю, также, что он не был особо нежен с ними, и, несмотря на их к себе отношение, страдание и отвращение, вынуждал их служить себе с бескомпромиссным совершенством. На самом деле, могло показаться, что в рабском подвале, большинство девушек завидовали мне, за мою очевидную неприкосновенность в этом плане. Но что достаточно интересно, а возможно и парадоксально, лично я не расценивала его с таким же отвращением, как многие из моих сестер по рабству. Да, как и все они, конечно, как своего господина я его боялась, но одновременно с этим, я испытывала к нему огромное уважение, к его силе, его проницательности и интеллекту, которые я не могла не ощутить в нем. Кроме того, не знаю почему, но иногда я чувствовала жалость к нему. Мне казалось, что его жизнь, должно быть, была очень трудна. Он сам упомянул, что когда-то был предан своим лучшим другом, оставившим его умирать. Тогда за него отомстил Борко. Если бы он только вызвал меня в свою спальню, я постаралась бы служить ему так хорошо, как только смогла бы. И хотя я и не стремился служить ему, но я не побоялась бы сделать это. В действительности, мне самой иногда было любопытно представить, на что это могло бы походить, интимно служить ему в его спальне. Все же мужчины так сильно отличаются, один от другого. Возможно, именно эта моя готовность к вызову в его покои, как это ни парадоксально, обеспечила мою безопасность в этом вопросе. Я этого не знала. Возможно, по некоторым причинам, известный только ему одному, Хендоу находил особое наслаждение в принуждении напуганных им и ненавидевших его женщин к доставлению ему удовольствия, и, если не ошибаюсь, особенно это касалось женщин, которые считали его звероподобным и тошнотворным, тех, которые не могли питать к нему ничего кроме отвращения. Вот такую женщину он взял бы с удовольствием, а затем, вывернув ее наизнанку, вынудил бы ее отдаться, как настоящей рабыне. И кстати, когда они, дрожащие, все в синяках, едва способные идти сами, возвращались, в рабский подвал, в них оставалось немного сомнений относительно их женственности или власти их господина. Однако я не думала, что на этот раз была вызвана сюда для того, для чего обычно вызывали к нему рабынь. По крайней мере, ничто мне на это не намекало. Тем более, что обычно женщины посылали к нему вечером. Но вот для чего именно я была сюда вызвана, уверенности у меня не было. Возможно, конечно, ему просто захотелось осмотреть проколы в моих ушах. В конце концов, он это и сделал. Не исключено, также, что он пожелал полюбоваться на меня голую, как на свое имущество. У него было много разных девушек, и поскольку, как могло показаться, он задумался о смене «первой девки», он захотел узнать мое мнение. Он уже сделал и это.

Я стояла перед ним, у основания, покрытого ковром возвышения, нагая в ошейнике. Он смотрел на меня сверху вниз. Казалось, что этот огромный мужчина сидевший надо мной в своем кресле, был абсолютно спокоен и ленив. Но я-то чувствовала, что внутри него прячется существо взрывной энергии и темперамента.

— Почему Ты боишься? — снова поинтересовался Хендоу.

— Я в присутствии своего господина, — повторила я.

Да, я боялась. Он не отпускал меня, не разрешил встать на колени. Он просто сидел и, не говоря ни слова, внимательно рассматривал меня. И под его пристальным взглядом, я еще острее ощущала свое клеймо и ошейник.

Я бросила на своего владельца быстрый взгляд.

Как это ни странно, но именно теперь, я понемногу начала осознавать значение тех крохотных, временных булавок с шариками на концах, вставленных в мои уши вчера утром. Перед моим владельцем теперь стояла девушка с проколотыми ушами. Конечно, девушке, где-нибудь на Земле, это не могло бы показаться вопросом большой значимости. Но я-то была не на Земле. Здесь к такому, так или иначе, рационально это или нет, относились как к чему-то многозначительному и важному. В некотором роде эти штырьки подтвердили мое рабство, возможно даже надежнее, чем клеймо и ошейник.

— Ты — превосходная и очень ценная рабыня, — наконец заговорил Хендоу.

— Спасибо, Господин, — с облегчением поблагодарила я, решив, что, возможно, меня вызвали сюда, просто чтобы похвалить.

— Ты — великолепная танцовщица, — продолжил мужчина, — возможно, одна из лучших в Брундизиуме.

— Спасибо, Господин.

— Твое имя стоит на одной из самых высоких сток на стене в общественных банях, — сообщил он.

— Спасибо, Господин.