– Да. Еще один момент – это уже не мое желание, а необходимость. Я вынужден буду работать долго и без перерыва, может быть – несколько часов, не отрываясь. Мне нужен постоянный источник питания, например, в виде капельниц. Желательно, чтоб за их сменой кто-то следил, конечно. Иначе моя тюрьма меня прикончит, и вы не получите программу. И наконец: я должен работать в отдельном помещении, куда никто, кроме медсестры, заходить не мог бы. Если у медсестры под рукой будет реанимационный набор – это вообще хорошо.

– Все так серьезно? – брови серого человека взлетели, словно две вороны.

– Вы не представляете – насколько.

– Что ж, это возможно. Я сейчас же распоряжусь обо всем.

…Мне выделили кабинет. Пригнали рыженькую длинноногую сестричку с огромным чемоданом медикаментов. Я закатал рубашку, и в локтевые сгибы на обеих руках она воткнула мне по алимент-коробочке: такой хватит на пару часов, итого, четыре. Удобно.

Я вытянул пальцы над клавиатурой, на секунду закрыл глаза и сказал: «Presto».

Это быстрый темп в музыке, если кто не знает. Мое код-слово.

Я вошел в резонанс с компьютером и ускорился. Теперь программу, которая пишется на Арагоне несколько месяцев, я смогу сделать за несколько часов.

Или не смогу. Я не знаю.

Это своеобразное код-слово. Оно ускоряет меня вместе со временем. Или время вместе со мной. Вокруг меня. За тот период, что на Цирцее пройдет несколько часов, я проживу несколько месяцев. Или лет. Я не уверен, сколько придется отдать ритму написания.

Я не почувствую этих лет, или месяцев. Это произойдет иначе. Беда в том, что я точно не знаю – хватит ли моей жизни, чтобы обеспечить достаточный темп работы.

Мне приходилось использовать это слово всего пару раз – достаточно, чтобы убедиться, насколько оно мощное. Я выиграл несколько минут – потеряв при этом пятнадцать дней.

Постепенно разогнавшись, я почувствовал себя внутри гигантской карусели. Все неслось. Все мелькало. К настоящему почему-то примешивались воспоминания. Я видел Марину: она улыбалась, танцевала, целовала меня, расставляла шахматы, кормила Игоря, просила меня уйти, рыдала мне в скайп, бежала ко мне на каблуках, ныряла как дельфин…

Я видел сына. Он быстро рос, взрослел, умнел, смотрел на меня холодными глазами, делал снимки, вел дабл-джек по сафари, вытаскивал его из болота…

Я видел себя – бестолкового и веселого, гордого и глупого, свободного и за решеткой. И всегда одинакового.

Я видел, как медсестра, словно в ускоренной съемке мечется и меняет мне алимент-коробочки, меряет давление, качает головой, вводит что-то в вену, убегает, возвращается с новой порцией коробочек. Ах да, я же забыл: это у них идут часы, а у меня-то… Хорошо, что она сориентировалась.

Мои пальцы бегали по клавиатуре, словно я играл забойную музыку. Может быть, джаз. Может быть, рок. Или твист. И я писал, писал, писал программу.

И наконец, закончил ее. Запустил. И сказал: «Решетка». Это означало прекращение действия предыдущего слова.

И тогда я потерял сознание.

* * *

0-0

Очнувшись, я увидел над собой лицо Игоря.

Зареванное.

– Папа! Ты жив? – всхлипнув, улыбнулся он.

Надо же, умеет, оказывается…

Я лежал в больничной палате, утыканный иголками и обвязанный проводами, протянутыми к мониторам. Они тянулись к кардиографу, энцефалографу и еще каким-то аппаратам, названий которых не знал.

– Да жив… – слабо произнес я. – А мама где? На работе?

– Нет, – замотал головой Игорь.

Вбежала Маринка. Тоже вся в слезах.

– Дима! – всплеснула она руками. – Ты ненормальный!

– У меня получилось? – спросил я, не споря с очевидным: конечно ненормальный. Только законченный псих мог пойти на такое.

– Получилось, пап! – крикнул Игорь. – Климат восстановлен.

– Ты мой герой, – сказала Маринка, капая слезами мне на одеяло. – Ты всех спас!

– Да ладно, «герой», – попытался улыбнуться я. – Теперь главное, чтобы они выполнили обещание. А, вы же еще не знаете…

– Мы все знаем, Дима. И в твоем условии нет необходимости: ты свободен. Ты прожил восемь лет, бедный мой…

Она спрятала лицо у меня на груди, почти уткнувшись в сетку проводов.

Вот как, значит… Мне теперь сорок три. Ох, елки, не ожидал…

Конечно, я не красна девица, чтобы беспокоиться о возрасте. И рано или поздно это все равно бы случилось. Но в груди что-то предательски екнуло. Именно потому – что не ожидал. Хотя и не исключал.

Ну конечно: перед глазами нет решетки. А еще, я почувствовал это: у меня нет кодовых слов. Ни одного. Этот темп забрал их все.

Но зато… Я спас планету. Я жив. Свободен! Со мной любимая женщина и сын, который уже не похож на робота.

И… Дворянское Собрание, ради которого я все это затеял.

* * *

10

Прошло несколько месяцев. Я женился, наконец, на Маринке, и дал ей свою фамилию.

В Дворянское Собрание я все еще почему-то не съездил. Может быть, не будучи уверен, что это так уж нужно мне? С другой стороны – подрастает сын, он ведь тоже имеет право на титул. В общем, я еще не решил.

На нашу свадьбу приехал друг – тот самый, который много лет назад спел мне песню о Продавщице льда. И я спросил его о ней.

Сначала он долго морщил лоб, а потом рассмеялся.