Европейское Просвещение привило людям односторонний взгляд на агрессию — взгляд исключительно со стороны жертвы. Светлая сторона, основанная на воле к Абсолюту, к тотальности, к предельному растяжению субъекта до сферы Божественного, перестала быть понятной, конкретной и онтологически укорененной и, соответственно, отождествилась с «пережитком», с атавизмом, с инерциальным варварством, с временным и принципиально исправимым недочетом цивилизации. Потеряв свою метафизическую легитимность, агрессия стала представляться как неправомочное нарушение цельности того, что само по себе было объявлено высшей ценностью — человеческого индивидуума, общества, живого существа и т. д. Отсюда вся линия "естественного права", развивавшаяся начиная с Руссо. Коль скоро экзистенциальная экспансия перестала быть метафизически оправданной, жертва выдвинула свои претензии на "тотальную безопасность", т. е. на искусственную и возведенную в высший этический императив защиту от агрессии. Агрессия была фактически поставлена вне закона. С этим, в частности, связано и общее «демократическое» юридическое положение, запрещающее пропаганду войны.

Если оказалось возможным изменить культурные и социальные устои общества, то изменить базовые тенденции космоса и человеческих существ было, естественно, не под силу никому. Поэтому агрессия никуда не исчезла ни из истории, ни из повседневности, ни из природы. Она лишь стала восприниматься как зло, как время от времени спонтанно вспыхивающая и ничем не обоснованная претензия одного ограниченного существа утилитарно воспользоваться другим. Поскольку процесс тотализации субъекта был вынесен за скобки, агрессия стала рассматриваться как чисто количественное приобретение, приумножение внешних предметов, как плоский и вульгарный эгоизм, как фатальная "борьба за существование", life struggle. Поэтому постепенно вся агрессия стала сводиться в чисто экономическую сферу, а ее проявления в иных областях жестко порицались "общественным мнением". "Тотальная безопасность" и "права человека" гарантировались отныне перенесением агрессии в сферу отвлеченных материальных эталонов — денег, капитала.

5. Метафизический генезис терроризма

По мере расширения западного образа мысли, по мере глобализации капиталистической, либеральной системы происходила планомерная дискредитация агрессии и ее проявлений. Это касалось и политического, и культурного, и идеологического уровней. Цивилизация, целиком построенная на защите интересов исключительно жертвы, стремилась постепенно очиститься от тех институтов, структур и моделей поведения, которые органически сохранялись в человеческой общности со времен традиционного «догуманистического» состояния. В это направление вписываются пацифизм, женская эмансипация, тенденции к ослаблению государственного аппарата, идеология "прав человека" и т. д., т. е. все то, что составляет идеологический фасад нынешнего либерализма, ставшего доминирующей на планете социально-политической моделью. На самом последнем этапе этот процесс привел к тому, что практически все формы агрессии — бытовой, политической, эстетической и т. д. — были "поставлены вне закона", а границы стали почитаться как нечто неприкосновенное и святое. Одновременно с этим появился и иной феномен — тенденция к "ненасильственному преодолению границ", к мондиализации мира, к «мягкому» смешению всех предметов, людей и существ в неком едином тигле, в One World. За фазой нерушимости границ наступила фаза отмены границ, но на сей раз речь шла не об экспансии и тотализации субъекта, агрессора, но о консолидации жертв в едином чисто объектном пространстве. Совершенной формой такой идеологии является модель, известная как "soft ideology", в которой речь идет о смешении между собой самых разнообразных компонентов в том случае, если они лишены ярко выраженного агрессивного начала, субъектности.