Читаем Там темно полностью

ни пуха тебе ни пера, только слепят глаза лучи света, и птица растёт и растёт, пока не достигает размеров взрослого мужчины: волосы как перец с солью, острые скулы, глаза тёмные то ли глядят сквозь тебя, то ли видят насквозь. сняв с уха белое пёрышко, он кладёт его на ладонь. чуть подул – и пушинка взлетает вверх. видение, призрак, оборотень, кто угодно в его обличье – открывает рот, и из глотки сперва по привычке доносится птичий клёкот, мгновение спустя сменившийся речью, он говорит.

предположение Киры о том, как могли бы развиваться события далее

отсутствует (прочерк)

как реально развиваются события

не происходит ничего

Кира чувствует себя тупой, одновременно отмечая, что начинает к тому привыкать.

– …или нет, – тут же пожимает плечами Яся, совершенно не переживая, что ошиблась.

Птица топталась на месте. Потом, подойдя к Ясе, пребольно ущипнула ту за палец.

– Эй! Мы не понимаем, что тебе нужно! Что мы ищем? Это предмет? Это человек? Это можно потрогать? Это не человек, не предмет и это нельзя потрогать?

– Людей в принципе лучше не трогать, – вставила Кира, в который раз снимая с себя Ясину руку – теперь с плеча.

Птица ошивается у порога, и те понимают: птица зовёт в путь.

И бегут.

Яся – руки и ноги согнуты под немыслимым странным углом. Кира – длинные волосы бьют по лицу, лезут в рот.

Метр за метром, привычным маршрутом, но разбухает внутри непонятное беспокойство, детский какой-то даже не страх, но предчувствие страха, потребность скорей возвратиться бегом и со всех трёх сторон подоткнуть тотчас одеяло, чтобы не смог изловить тебя некто, таящийся где-то во тьме.

Трамвай даёт неплохой совет: «Соблюдай дистанцию». Его двери более категоричны: «Не прислоняться». Кирпичная постройка кричит: «Не влезай – убьёт», и для тех, кто не понял, злобно скалится партаком череп на грубой стене. Город злится: раз вместе никак, то держитесь подальше друг от друга.

Город сбивает с толку. Он ощетинивается домами, разевает злую пасть площадей. Провода, многократно пересекаясь, ловят в сеть небеса. Площади поворачиваются сами по себе, путая выходы к улицам. Механическая игрушка – вот что это за город, совсем сбил с пути тех двоих, что бегут за большой белой птицей. Кире лавировать между людьми удаётся каким-то чудом, Яся уже пару раз натыкалась на встречных людей. Светофор обливает неоном мокрый дрожащий асфальт, от блеска фар Яся враз забывает, как видеть. Водитель кричит ей, что курица, птица вскрикивает в тишине, водитель обалдело вглядывается: правда там, что ли, курица?

Кира увидела первой.

– Ну нет, – поморщилась она. – Всё-таки сделал.

Кире знакомо это место.

Большая белая птица – ни изъяна на перьях – уселась среди ветвей, всем своим видом стараясь сказать, что путь на сегодня окончен.

– У вас так принято, а? – подала голос Яся, и, только если прислушаться, можно вот что разобрать: голос этот звучал малость выше обычного.

С дороги-то не было видно – может быть, потому никто не заметил и не уничтожил.

Они стояли у дерева, большого старого дерева, и не было бы в нём ничего необычного, когда б не вмешался один человек: от корней и до верхушки кору покрывали окрашенные, кое-где криво слепленные пластины.

Кира обводит пальцем одну, ту, что с рельефом лица: надо хорошо постараться, чтобы узнать отцовы черты. Столько труда, а дерево производило впечатление мусорной кучи. Это было похоже на шинного лебедя, на грибы из тазов, на стихи юбиляру с открытки. Это было поделкой; всё, что мог создавать, было слепком с него самого – и ничегошеньки сверх.

Тоже ведь пытался себя полюбить, став тем, кем вовек не являлся, насобирав по верхам то, что делало кем-то ещё. Выпачкал глиной ладони только для маскировки: он никогда не был лишь инструментом в чьих-то незримых руках, не переводил едва слышный шёпот извне на людской для тех, кто пока что реален.

Повезло. Вот же ему повезло.

Как же жаль его.

Скульптор бесспорно бездарен. И здесь

на самом деле начало.

История начинается с момента, когда герой слышит зов и не может противиться. Даже если позвал себя сам – это считается тоже.

Бывает и по-другому. Скажем, делает вид, что не слышит. Или дар получает, но не хочет его принять.

Дар не выбирает ни сильного, ни смелого, не делает даже различий между хорошим и подлецом; ему совершенно без разницы, кому бы принадлежать. Дар ищет любого, взамен хочет лишь одного – проявиться сполна. И это нечестная сделка.

Всё началось гораздо, гораздо раньше, чем (хоть как-то) встретились сёстры, и раньше, чем белая птица (возможно) стучалась в окно.