Читаем Тайный узел полностью

Из двух соседних домов на крик Богданова тоже вышли жители — две женщины, Мария Никишина и Дарья Куманец.

Втроем они кое-как приподняли раненого и понесли его в дом. Уже в сенях Богданов остановил их:

— Не шумите, детей разбудите, в избе они спят, — пояснил он. — Вот здесь на лавку меня уложите.

Богданов нажил четверых детей. Все дочери. Самой старшей из них, Варваре, было двенадцать годков. На ней в последние годы практически держалось все домашнее хозяйство. Остальные три девочки погодки: десять, восемь и семь лет. Их мать — супруга Федора — умерла в сорок первом, незадолго до войны. У нее был туберкулез. И все эти годы после смерти жены Богданову приходилось тянуть детей одному.

Сказать, что это было непросто, — значит совсем ничего не сказать. Выживали, как могли, перебивались с воды на хлеб, ладно бы, взрослые дети были бы, понимающие, а тут мал мала меньше! Однако в жизни невозможное порой случается. И никого особо это не удивляет… Из крапивы варили суп; случалось, что где-то удавалось раздобыть овес; жмыхом перебивались; лепешки из лебеды с малой долей мерзлого картофеля казались самым лакомым кушаньем. Много всякого было… А в голодном сорок шестом году младшенькая Наталья едва не померла: есть совершенно было нечего. А тут еще перебои с хлебом нередко случались, которого детям полагалось по карточкам всего-то четыреста граммов на день. Если бы Варя с сестрами не ходила на берег Казанки и не собирала бы там моллюсков, отбиваясь при этом от других детей и даже взрослых, помышлявших отобрать у них добычу, то младшенькой в семье Богдановых в том голодном году точно бы не выжить. Уж слишком она была плоха. Ее (и, возможно, других сестер) спасли именно сваренные в кипятке моллюски, отчасти заменявшие мясо.

Словом, Федору пришлось ох как не сладко. Впрочем, сладко в годы войны и в два последующих в слободе не было, вероятно, никому…

Когда Богданова уложили на лавку, одна из женщин решила заглянуть к детям. Вошла в дом и через минуту вышла белее мела.

— Там… там…

Больше она ничего не смогла выговорить, только указывала дрожащим пальцем на дверь.

Следом за ней последовал Егор Никитич. Через полминуты все услышали, как Феклушин дико заорал. Потом вышел — руки трясутся, глаза дикие… Не в силах что-либо произнести, он вытащил дрожащими руками из кармана мельхиоровый портсигар и достал папиросу. Жадно закурил, пытаясь отыскать хоть какое-то успокоение. Между заскорузлыми пальцами трепыхался красный огонек папиросы.

— Надо в милицию сообщить, — сумел он вымолвить.

— Щас сбегаю к нашему участковому, — заявила Дарья Куманец, поглядывая на Никишину, которая никак не могла прийти в себя после посещения дома Богданова. — А что там? — снедаемая любопытством, спросила ее Дарья, понизив голос.

— Ты не ходи туда. Там дети… — с трудом выговорила Мария Никишина, и от ее взгляда повеяло ужасом. — Все… мертвые…

Федор Богданов застонал и, кажется, впал в забытье. То ли он услышал, что сказала Никишина, то ли совсем ослаб от потери крови. Его облик производил тягостное впечатление.

Куманец, охнув, закутала голову и плечи ветхой шалью и выскочила из сеней. Минут через десять-двенадцать она вернулась с участковым, еще не совсем проснувшимся.

— Что у вас тут приключилось? — спросил он сурово, посмотрев на Никишину и Егора Никитича.

— Там… в избе… Вы лучше гляньте, — указала пальцем на дверь Мария Никишина, не могущая больше ничего вымолвить.

Участковый уполномоченный Лимазин пригнулся, чтобы не удариться головой в верхнюю перекладину дверной коробки (он был высок, ростом под два метра), и тяжелым шагом прошел в избу.

То, что он там увидел, потрясло его больше, нежели когда он на заре своей милицейской службы споткнулся в придорожном леске о труп женщины с распоротым животом, из которого вываливался кишечник.

У всех четверых девочек были проломлены черепа, мозг густой кашицей вытек на одеяла и подушки. Кажется, единственной, кто сопротивлялся убийцам до конца, была младшенькая дочь Наталья. Под конец, израненная и избитая, она пыталась спрятаться под одеялом, надеясь, что это как-то спасет ее. Не случилось…

Когда участковый уполномоченный вышел в сени, его от увиденного слегка трясло. Его нижняя челюсть отвисла, отчего лицо сделалось длинным, выглядело несуразным и совершенно не походило на прежнее, каковым было каких-то несколько минут назад. Глаза выкатились, стали невероятно большими, казалось, еще немного, и они вывалятся из орбит и покатятся по грязному полу сеней.