То, что грозный председатель Тайного Суда боится каких-то там проверок, несколько уронило его в глазах Васильцева. Во всяком случае, сам он, Юрий, никаких проверок не страшился – ну вышвырнут из судей, и шут с ними, не повод, чтобы отступаться от друга, попавшего в беду. Не переча Домбровскому, для себя он тогда решил, что попыток спасти Суздалева не оставит, только действовать будет осторожнее. Но Домбровский, видимо, угадав его мысли, покачал головой:

– Эх, по глазам вашим вижу, что от своего не отступитесь! Ладно, что с вами делать, постараюсь помочь. Только дайте мне срок, месяца полтора-два.

К нынешнему дню этот срок уже вышел, и Юрий спросил напрямую, что там с профессором. Однако по взгляду Домбровского понял, что хороших новостей пока нет.

– Потом, потом! – замахал рукой председательствующий. – Вон, я слышу, Борщов уже вернулся, так что – продолжим.

Когда все снова расселись по местам, Домбровский спросил:

– Ну так что решим с этим Урюпкиным?

– Урюпником, – снова подсказал Борщов.

– Да, да, Урюпником… – Он повернулся к Васильцеву: – Итак, Юрий Андреевич, на сей раз послушаем вас. Каково будет ваше заключение?

Впервые ему предоставляли слово перед вынесением вердикта, что, правда, могло объясняться не только доверием, но еще в большей степени погруженностью остальных в размышления о чем-то ином. Юрий изо всех сил постарался отрешиться от посторонних мыслей – как-никак решался вопрос о жизни человека, даже если с трудом можно было назвать человеком эту мразь.

Поднявшись, он сказал:

– Нет сомнений, что подсудимый совершил отвратительные преступления, за которые, безусловно, заслуживает лишь одного приговора: смертной казни.

Борщов и Домбровский кивнули рассеянно, а Викентий уже начал было натягивать на голову свой пурпурный капюшон.

Между тем Васильцев вспомнил этого мерзкого паука, сидевшего, как в стеклянной банке, в снопе света. Даже самый гадкий и ядовитый тарантул, посаженный в банку, перестает быть опасным.

– Однако… – произнес он, и все посмотрели на него уже с любопытством. А он вдруг на секунду почувствовал какой-то подленький сердечный трепет – не свой, а гаденького человечка, прикованного к креслу. – Однако, – тверже сказал Юрий, – этот Урюпник – последний трус и, как все трусы, может творить злодеяния лишь до тех пор, пока не окажется, как сейчас, на свету. Уверен, что отныне он не решится ни на что подобное. Поэтому мое заключение…

* * *

– …к смертной казни, – произнес председательствующий и ударил молотком.

Человечек, застрявший в луче софита, слабо взвизгнул и опал в кресле. Теперь это был тарантул с оторванными лапами, лишенный яда.

Выдержав паузу, председательствующий снова ударил молотком и продолжил:

– Приговор считать условным, оставив осужденного под надзором Суда.

Но последних слов приговоренный уже не слышал, он был в глубоком обмороке.

Свет софита погас, подручные Викентия отцепили кандалы и понесли из зала обмякшее тело.

– А вы растете как судья, – вполголоса сказал Юрию Домбровский. – Вы пришли к верному решению, из вас выйдет толк. Что касается остального, то, надеюсь, у нас еще будет время поговорить.

* * *

Из здания Суда, которым на данный случай послужило здание якобы закрытого на ремонт кинотеатра, расходились, как того требовали правила, порознь. Это здание числилось находящимся в ремонте вот уже несколько лет; в действительности никакие ремонтные работы тут не велись, и все годы оно являлось главным местом заседаний Тайного Суда. Когда-то Васильцев спросил Домбровского: неужто никто так и не удосужился поинтересоваться, что здесь на самом деле происходит – как-никак самый центр Москвы. И вообще, почему их еще не обнаружили – в конце концов, не из одних же «поднадзорных» НКВД состоит.

Домбровский ответил:

– Тут вовсе не в «поднадзорных» дело. Вы помните изречение Гёте: «Вижу то, что знаю»? В этом смысле мы – абсолютные невидимки для них: они не только о нас не знают, но и не желают знать. Раскрывают столько подпольных организаций, существующих лишь в их больном воображении, что уже недостает фантазии представить себе нечто эдакое, существующее во плоти. Парадокс в том, что мы тем неуязвимее, чем сильнее их рвение.

Постепенно Васильцев тоже уверовал в свою невидимость, и тогда исчез тот липкий, не проходящий страх, накрывший собою всю страну.

Но что же тогда могло нынче так сильно встревожить Домбровского? Переходя улицу, Юрий опять вспомнил его столь буквально сбывшиеся предостережения. Сосулька, шпана, отравление – да, все это уже случилось. От чего, бишь, он там еще предостерегал?..

И в этот самый миг его ослепил свет фар. Прямо на него на бешеной скорости мчался автомобиль.

Глава 12

Ыш абарак бузык

Движение опередило разум – даром не прошли навыки, полученные от Викентия. Юрий, как тот учил, стремительно выхватил из кармана пригоршню мелочи и изо всех сил метнул ее в сторону автомобиля. Звук был такой, словно по машине прошлась пулеметная очередь.