Шереметьевский был уверен, что в этот раз знает карты своего соперника, видит их, а Ванзаров об этом не догадывается. Редкий случай, когда начальник сыска раскрыл дело раньше своего подчинённого. Всего лишь угостив обедами нужных людей. Зная причину убийства, Леонид Алексеевич понял, что теперь может наслаждаться спектаклем, финал которого ему известен. Зрелище потрясающее, с трагическим финалом. Как жаль, что герой погибнет, но что поделать. Сам виноват. Вот до чего доводит зазнайство и непослушание.

Шереметьевский готов был принести в жертву своего лучшего чиновника. В таком деле мелочиться не приходится. Самому бы целым остаться. Значит, так тому и быть.

Доклад Ванзарова он слушал как первый акт начинающейся трагедии. На лице его невольно вспыхивала улыбка: приятно быть умнее умника.

– Не слишком много, господин Ванзаров, – сказал он, когда доклад закончился. – Не узнаю вас. Приложите усилия. Копайте глубже, не стесняйтесь, найдите того, кто убил сына уважаемого Фёдора Павловича.

– Сегодня утром появилось новое обстоятельство, – сказал Ванзаров. Будто туза из рукава вытащил.

Шереметьевский насторожился:

– Это ещё что?

– В сугробе Юсупова сада найдена прислуга господина Куртица, некая Серафима Маслова. Судя по всему, она погибла в ночь с пятницы на субботу.

– То есть до убийства Ивана Фёдоровича?

– Именно так.

– Что это значит? – спросил Леонид Алексеевич, зная ответ: вот оно, начинается.

– Убийство Ивана Куртица тщательно готовилось. Смерть прислуги с этим связана.

– Вот как, – глубокомысленно изрёк начальник сыска, изображая работу мысли. – Что ж, одно к одному. Беритесь, дорогой мой, беритесь основательно. Все усилия только на раскрытие этого преступления. Не ограничиваю вас в днях, сколько потребуется. Главное результат, главное найти не только убийцу, но причину, почему уважаемый Фёдор Павлович потерял своего драгоценного сына. Что ж, более не задерживаю.

Ванзаров отдал официальный поклон и вышел из кабинета.

Чиновники сыска были так заняты делами, что не обратили на него внимания. В приёмной части сыска он не задержался.

Доброта начальства не сулила ничего, кроме неприятностей. Психологика подсказывала: поведение статского советника Шереметьевского говорит о том, что он знает нечто важное о деле. Знает и молчит нарочно. Чтобы чиновник Ванзаров принял на себя все возможные последствия. А Леонид Алексеевич со стороны будет наблюдать, чем кончится. Прекрасная позиция, беспроигрышная. О такой можно только мечтать.

<p>43</p>

О светлом будущем человечества Гаврила Баранов не просто мечтал. Он был марксистом. То есть считал, что фабриканты, аристократы, коммерсанты и прочие богачи должны раздать свои богатства народу добровольно. А если не отдадут – отнять силой. И поделить. О своих политических взглядах он, конечно, помалкивал, а ненависть к богатым изливал в иронических репортажах, которые подписывал псевдонимом Громовержец. Издатель газеты, человек небедный, в душе тоже был марксистом. Но делиться своим состоянием не собирался. Зато одобрял фигу, которую подпускал Гаврила в своих статейках. А потому нарочно отправлял репортёра на светские, великосветские и просто торжественные мероприятия в столице. Чтобы Гаврила прыснул ядом, сделал намёк, подмигнул – в общем, написал репортаж в циничной манере. Читатель такие любит.

В этот раз Громовержец был отправлен на открытие состязаний по фигурному катанию. С утра Гаврила копил ненависть, как старая кобра яд. Он отлично знал, какое общество собирается в Юсуповом саду: бездельники, которые не думают о народе, а только целыми днями бегают по льду. В то время когда пролетариат стонет под пятой капитала. Ну и так далее…

Собираясь на каток, Гаврила дал себе слово написать такой репортаж, в котором покажет всю гнилую сущность богатеньких фигуристов.

Он явился в Юсупов сад за пятнадцать минут до начала. Огляделся и понял, что статейка выйдет отменной. Будущие жертвы репортёрского пера не догадывались, что стали куропатками перед охотой. Гаврила иронически ухмыльнулся. Всё, что он видел, вызывало жгучую ненависть.

Во-первых, публика. На берегу собралась толпа избранных счастливчиков жизни: дамы в мехах, господа в цилиндрах, кое-где виднелись котелки. Надо льдом натянуты гирлянды флажков с крылатым коньком. Гаврила уже придумал, как пошутить про ботинок в перьях. Но это только начало. Уж он пройдётся по вазам с роскошными букетами искусственных цветов и прочей буржуазной пошлости: сцена в красном шёлковом декоре, толстый шёлковый шнур в качестве символического ограждения, оркестр пожарной команды и, конечно, фигуристы. Спортсмены вызвали у Гаврилы искреннее презрение.