Городовой поднял фонарь над телом и тычком локтя подсказал садовнику сделать то же. Ванзаров присел перед телом. Глаза работника остекленело выпучились, изо рта свисала тёмная сосулька, рука неудобно подвернулась. Рядом с рукавицей виднелся продолговатый предмет. Ванзаров потянулся, в перчатку ткнулась собачья мордочка, будто хотела помешать.

– Кузя, пошла, пошла прочь, – зашипел Егорыч.

Собачка вильнула хвостом и отошла.

Ванзаров поднял находку за обгоревший кончик. Толстый «Упманн» подожгли, но тупого кончика не откусили, даже колечко бумажное на месте: мужик не знал, как управляться с сигарой. Нашёл, честно поднял рукавицей. Сделал, как велели. Сел в укромном месте отдохнуть от дневных трудов, побаловать себя барской забавой. Не зря доктора говорят: курить вредно. Особенно для жизни.

– Егорыч, почему не сказали, что к сигаре нельзя прикасаться?

Старший садовник виновато засопел:

– Сказал, как не сказать, всё как есть упредил строго-настрого, как велели… Так ведь Никитка, дурья башка, ничего не слушает: схитрить удумал… Утаил, значить, смолчал Никитка, что подобрал, рубь наградной себе положить вздумал…

– Когда он умер?

– Кто ж его знаить, – ответил Егорыч на внушение городового. – Я как ворота запер, обход сделал, пошёл в дом погреться. Жду, а его всё нет и нет. Думаю, куды Никитка подевался? Неужто ночью по саду бродить вздумал. Вышел на крыльцо, огляделся. Нету. Тогда заглянул во двор, а Никитка сидит. Тронул за плечо, говорю: «Что заснул, замёрзнешь до смерти». А он повалился чурбаном…

– Показывал свою находку?

– Если бы… Я б ему не позволил. Вот и рубь наградной пропал таперича… Как увидел его бездыханным, так вот и побёг за Иваном Евсеичем. – Садовник кивнул на полицейского. Для Егорыча городовой – первейшая власть. Что там над ним, до самых небес, и подумать страшно.

– Полагаете, сигара Куртица? – спросил Бранд, разглядывая находку. Строгий вид заменял ему сообразительность. – Та самая?

– Есть иные предположения? – ответил Ванзаров.

Бранд старательно задумался.

– Никогда не слышал, что сигара убивает, – высказал он всё, что смог наскрести в своей голове.

– Убивает даже шпилька. В умелых руках.

Забрав у городового фонарик, Бранд старательно рассмотрел тёмный цилиндр.

– Нет, не такая, – уверенно сказал он.

– Сергей Николаевич, где видели схожую сигару?

– Нет, совсем другая. Пустяки, показалось.

У поручика затребовали подробности. Бранд доложил, что недели три назад на улице был найден замёрзший бродяга. Рядом с ним валялся окурок, уличный мусор. Сигара другая, он хорошо запомнил. Просто совпадение.

– Почему об этом случае не было в сводках? – спросил Ванзаров.

– Так ведь оформили как бытовое происшествие.

Да, приставу Кояловичу лишний труп на участке ни к чему. Тем более бродяги.

Ванзарову потребовалась пустая ёмкость. Егорыч вынес из дома бонбоньерку, у которой на крышке красовался крылатый конёк. Размер как раз для сигары. Коробка отправилась в карман жалкого пальто, к склянке с наклейкой «Ванильный сахар» и ключу с цифрой 3. Бранду дано было распоряжение снять показания с Егорыча и доставить тело в Мариинскую больницу, ближе к Ивану Куртицу. Поручик обещал исполнить в точности. Собрался в сыск – привыкай трудиться за троих.

Ночью сад казался загадочным колдовским царством, за каждым деревом и сугробом прячутся неведомые существа. Подо льдом ждут русалки. Хотя какие в городском пруду русалки. Давно бы выловили и отправили в Кунсткамеру. Ванзаров не услышал, а ощутил, что за ним кто-то следует. Он обернулся. Собачка Кузя провожала. Вильнув метёлкой хвоста, завыла, будто хотела сказать нечто важное. Слов подобрать не могла.

Ванзаров погладил кудлатый загривок:

– Была бы ты полицейской собакой…

Кузя отпрянула, будто не желала служить в полиции, отбежала. Ванзаров помахал ей на прощание и пошёл к калитке.

День выдался долгим.

<p>28</p>

Время остановилось. Вернее, улеглось рядом с Тухлей. Дорогой друг возлежал на диване в той же позе и в том же халате. Он поднял руку жестом, каким цезарь приветствует народ.

– А, Пухля, вот и ты, – сказал друг. – Как же я утомился…

Усталость советовала провести эксперимент: проверить на Тухле сигару из бонбоньерки. Проблема с жильцом решится окончательно. Но мир станет скучнее. Что будет за жизнь, если в ней не будет Тухли? Скучна, однообразна, печальна. Не станет в ней щепотки глупости. Пресной, как щи без соли. Пусть Тухля объедает, носит его халат и тапочки, пусть доводит до бешенства, пусть злит невероятно. В этом смысл дружбы: терпеть того, без которого не можешь. Чтобы он терпел тебя. И вместе добраться до края жизни. А что там, за краем… Вот окажемся и посмотрим…

– Посыльный утром был?

Сам себе Тухля казался невинностью в халате.

– Какой посыльный? – чуть капризно спросил он, скрывая стыд. – Не было никакого посыльного. Что должен был доставить?

– Не имеет значения.

Наверняка Куртиц поскупился посылать пригласительный билет. Покрасовался перед Шереметьевским. Ванзаров вынул из кармана свёрток.

– С вязигой, твой любимый, – сказал он, кладя пирог на стол.

Тухля скривился: