– Где Алексей Фёдорович?

– Вот напасть. – Фёдор Павлович издал звук скользящего конька. – Он в Москве в Знаменском монастыре. Подался в трудники, чтобы потом в монахи. За что мне всё это? Сын погиб, другой от мира ушёл. Продам всё и уеду в Монте-Карло коротать деньки.

Митя молчал, стиснув губы ниточкой. Ванзаров подумал, что на юге Франции коньки не нужны. В казино с ними не пустят. Он нацепил на затылок шапку.

– Господин Куртиц, прошу проехать со мной.

– Ещё чего? Некогда мне.

– Это необходимо, – твёрдо сказал Ванзаров и добавил: – Мне открыла девушка…

– Моя дочь Настасья, – перебил Фёдор Павлович. – Служит у меня. Вроде секретаря. Толковая, моя кровь.

– Ваша горничная взяла расчёт после Рождественских праздников?

– Ещё чего. – Куртиц встал, потягиваясь. – Ушла в пятницу под вечер и загуляла. В доме бардак, приходится в ресторане Палкина всякой дрянью питаться. Куда прикажете, господин сыщик?

– В Юсупов сад.

– Надо же. Ну поехали. Митя, сбегай за извозчиком.

<p>25</p>

Пролётка остановилась у подъезда гостиницы. На той стороне улицы помощник пристава выделывал руками фигуры, будто перекидывал горы снега за спину. Не заметить его было так же трудно, как циркового клоуна. Городовой, стоящий на углу Большой Садовой и Екатерингофского проспекта, вежливо не замечал аттракцион начальства.

– Ишь ты, как Бранд старается, мельницу изображает. Наверняка напился. И в таком виде явиться на люди, – сказал Фёдор Павлович, демонстрируя обычное презрение к полиции благородного человека.

– Несёт службу со всем старанием, – ответил Ванзаров, обходя пролётку сзади. Он понял, что означают энергичные знаки. – Нам в сад.

– Вы же сказали: у Андреева?

– Извозчику здесь встать удобнее.

Куртиц неодобрительно покачал головой: если полиция об извозчиках заботится, куда мы скатимся! Так и до революции недалеко. Ужасный век, ужасные нравы…

Он перешёл улицу, не замечая проносившиеся сани. Швейцар открыл калитку, с поклоном держась за козырёк фуражки. Куртиц прошёл мимо, похлопал по согбенной спине, как покупатель хлопает добрую лошадь. Ванзаров дал знак Бранду не соваться. Скрывая досаду, поручик козырнул и остался топтать уличный снег.

К Фёдору Павловичу поспешил Иволгин, на ходу дал отчёт, как обстоят дела, и был отпущен. Куртиц раздавал поклоны знакомым, которые прогуливались по дорожкам. Чем смахивал на короля-солнце, Людовика какого-то, который выходил к придворным. Ванзаров следовал тенью.

Куртиц вышел на веранду гостевого павильона, кивнул господам, поглощавшим чай с пряниками, опёрся на перила балюстрады, ограждавшей часть веранды, и осмотрел каток с хозяйской гордостью. Картина была достойна кисти самого Репина. Или Шишкина? Ну неважно…

Тренировочные забеги кончились. По широкому зеркалу льда двигались, как планеты, звёзды и кометы, дамы с кавалерами, кавалеры без дам. Жизнь кипела под светом заходящего дня. Ничто не напоминало, что вчера здесь погиб фигурист, подающий большие надежды. Память человеческая легче ветра, сдуло – и нет. Не закрывать же каток из-за того, что Иван умер. Надо радоваться жизни, добрым конькам и свободе скольжения. Не будем грустить, господа…

– Ну и где здесь ваше важное? – спросил Куртиц, не повернув головы.

Доска тотошника исчезла. На дальнем конце веранды сидела дама в кресле, заботливо укрытая пледом. Внимание её было отдано барышне, которая в одиночестве выкатывала сложные фигуры. Настолько сложные, что проезжавшие дамы и господа выворачивали шеи, пытаясь узнать, кто эта незнакомка. Потом шептались меж собой.

Ванзаров невоспитанно указал пальцем:

– Вам знакома эта мадемуазель?

Фёдор Павлович сощурился.

– Вот те на! – выдохнул он. – Это же она!

– Кто именно? – задал Ванзаров глупейший вопрос, потому что был обязан. Чтобы отмести малейшие сомнения.

– Да эта же… Московское чудо… Как же её, вы же называли…

– Гостомыслова.

– Да! Вот именно! – Куртиц приветственно вскинул руку. – Надежда Ивановна, а мать её, генеральша, Елизавета Петровна Гостомыслова, как сейчас помню…

Куртиц был громок, мадам обернулась на звук своего имени. Ванзаров отдал ей короткий поклон и жестом пригласил подойти. Откинув плед, она поднялась, величаво держа спину. Лицо её выражало спокойную суровость. Куртиц заметил и побежал к ней, на ходу срывая цилиндр. Добежав, поклонился излишне низко. Генеральша смерила его тяжёлым взглядом, пряча руку за спиной.

– Счастлив приветствовать вас, мадам Гостомыслова, в столице, на нашем катке! Какая чудесная встреча, – заливался он, как смущённый юноша. – Особо счастлив видеть вашу дочь на нашем льду. О, какой изумительный сюрприз!

Елизавета Петровна внимала с ледяным равнодушием. Будто перед ней журчал ручеёк. Хотя какой ручеёк на морозе…

– Какое чудесное событие! Я счастлив… Да, исключительно счастлив, – не мог угомониться он. И тут очевидная мысль посетила его обнажённую голову. – Позвольте, почему не предупредили о приезде, мы бы встретили как положено, устроили наилучшим образом. Где остановились: в «Европейской» или в «Англии»?

– У Андреева, – ответила мадам.