Читаем Таинство девственности полностью

Я не хотел бы быть неправильно понятым. Всякий аналитик знает и много раз убеждался, что при удачном лечении пациент сообщает много воспоминаний из детства, в появлении которых – быть может, первичном появлении – врач не чувствует себя совершенно виновным, так как никакими реконструктивными попытками он не навязывал больному воспоминаний подобного содержания. Эти бессознательные ранние воспоминания вовсе не должны всегда быть верными; они могут быть верными, но часто они представляют собой искаженную правду, перепутаны с созданными фантазией элементами, совершенно так же, как сохранившиеся в памяти так называемые покрывающие воспоминания. Я хочу только сказать: сцены из такого раннего периода и такого содержания, вроде тех, которые имели место в жизни моего пациента, которым приходится придавать такое исключительное значение в истории этого случая, воспроизводятся обыкновенно не как воспоминания, но их приходится с трудом и постепенно угадывать – реконструировать – из целого ряда намеков. Вполне достаточно для доказательства, если я соглашусь, что такие сцены, в случаях невроза навязчивости, не доходят до сознания как воспоминания, или если я ограничусь ссылкой на один только этот случай, который мы изучаем.

Я не придерживаюсь мнения, будто эти сцены обязательно должны быть фантазиями, потому что они не возникают вновь как воспоминания. Мне кажется, что они вполне равноценны воспоминанию, если они – как в нашем случае – заменены сновидениями, анализ которых всегда приводит к той же сцене и которые в неумолимой переработке воспроизводят каждую отдельную часть своего содержания. Видеть сны – значит тоже вспоминать, хотя и в условиях ночного времени и образования сновидений. Этим постоянным повторением в сновидениях я объясняю себе, что у самого пациента постепенно создается глубокое убеждение в реальности первичной сцены, убеждение, ни в чем не уступающее убеждению, основанному на воспоминании[105].

Противникам незачем, разумеется, отказываться от борьбы против этих доказательств как от безнадежной. Как известно, снами можно управлять[106]. А убеждение анализируемого может быть результатом внушения, для которого все еще ищут роли в игре психических сил при аналитическом лечении. Психотерапевт старого склада внушил бы своему пациенту, что он здоров, преодолел свои комплексы и т. п. Психоаналитик же внушает ему, что он ребенком имел то или иное переживание, которое он должен теперь вспомнить, чтобы выздороветь. Вот и все различие между ними.

Уясним себе, что последняя попытка противников дать объяснения этим сценам сводится к гораздо большему уничтожению инфантильных сцен, чем это указывалось раньше. Они представляют собой не действительность, а фантазии. Теперь становится ясно: фантазии принадлежат не больному, а самому аналитику, который навязывает их анализируемому под влиянием каких-то личных комплексов. Правда, аналитик, слушающий этот упрек, припомнит для своего успокоения, как постепенно сложилась реконструкция этой будто бы внушаемой им фантазии; как образование ее во многих пунктах происходило совершенно независимо от врачебного воздействия; как, начиная с одной определенной фазы лечения, все, казалось, приводит к ней и как в синтезе от нее исходят самые большие и самые маленькие проблемы, и особенности истории болезни находят свое разрешение в этом одном только предположении; он укажет еще на то, что не может допустить у себя такой проницательности, чтобы измыслить событие, которое бы отвечало всем этим требованиям. Но и эта защита не повлияет на противную сторону, которая сама не пережила анализа. Утонченный самообман – скажет одна сторона, тупость суждения – другая; и такой спор решить невозможно.

Обратимся к другому моменту, подкрепляющему взгляд противников на сконструированную инфантильную сцену. Он заключается в следующем: все процессы, на которые ссылаются для объяснения спорного образования как фантазии, действительно существуют, и необходимо признать их большое значение. Потеря интереса к задачам реальной жизни[107], существование фантазий как замены несовершенных действий, регрессивная тенденция, проявляющаяся в этих образованиях, – регрессивная больше, чем в одном смысле, поскольку одновременно наступает отход от жизни и возврат к прошлому, – все это вполне правильно, и анализом можно всегда это подтвердить. Можно было бы подумать, что этого вполне достаточно, чтобы объяснить ранние детские воспоминания, о которых идет речь, и это объяснение, согласно психоэкономическим принципам науки, имело бы преимущество перед другими, которые не могут обойтись без новых и странных обоснований.