Мы в нашей зацикленной на имидже культуре придаем такое безумно большое значение внешнему виду, молодости и красоте для поддержания чувства собственного достоинства, что старение по умолчанию становится каким-то дефектом, чем-то тайным, деструктивным и постыдным. Но решение «исправить» этот дефект хирургическим путем также не является ценностно-нейтральным решением. Ведь мы продолжаем относиться к пластической хирургии как к обману, жульничеству – попытке обмануть время, себя и окружающих – так что этот ход трудно назвать победным[28]. Конечно, со временем, если хирургическое вмешательство станет нормой, связанное с ним общественное отторжение может ослабнуть, но я не думаю, что оно исчезнет совсем – до тех пор, пока стареющее лицо само по себе рассматривается как проблема, требующая вмешательства.

Вот что не меняется и, кажется, навсегда вошло в наш культурный банк образов, так это стереотип стареющей женщины, который служит своего рода показателем нашего отношения к ней. Тщеславие стареющей королевы. Смешная старушка, которая, как клоун, подрисовывает себе брови карандашом. Знаменитость, переборщившая с пластическими операциями. Этих эйджистских[29] образов предостаточно, и все они утомительно печальны и деструктивны.

В наше время пластическая хирургия легкодоступна, и люди вправе делать подтяжку лица, если могут себе это позволить и если это делает их счастливее. У меня с этим нет проблем. Просто я не думаю, что это сделало бы меня счастливее. Не считая того, что я трусиха и что меня расстраивает то, как наша культура унижает старение и превращает комплексы одних людей в источник дохода для других; если говорить обо мне, я совершенно уверена, что пластическая операция сделала бы меня несчастнее. Полагаю, она впустила бы ко мне в душу такое неизбывное беспокойство, которое я бы уже не смогла выпроводить обратно, а в тот краткий срок, что отведен мне на земле, я предпочитаю беспокоиться о чем-нибудь другом.

В любом случае, свой выбор я сделала. Мне нравятся мои седые волосы, и хирургическое вмешательство не по мне. Я хочу выглядеть на свой возраст. Я хочу найти какую-то красоту в этом лице – таком, какое есть. Я хочу быть в ладу с собой, с тем, кто я есть в настоящий момент. Только это.

Постриг

Когда меня посвящали в сан священника Сото-дзен в 2010 году, для выполнения этого ритуала мне пришлось обрить голову. Посвящение должно было состояться в конце недельного ретрита[30], и я очень волновалась. Бритье головы – это символический акт отречения от всего мирского и разрыва всех связей с ним. Я относилась к этому действию как к экстремальному, окончательному преображению и ждала его с нетерпением. Но чем ближе становился этот день, тем сильнее я ощущала некое внутренне сопротивление. В ходе многодневного курса медитаций, предваряющего финальный обряд, у меня стали возникать сомнения и вопросы, и мой разум помимо воли начал придумывать всякие пустячные аргументы в том духе, что обривание головы – это анахронизм, сексистский и вообще неуместный в современной Америке. Мы, последователи школы Сото-дзен, позаимствовали этот ритуал в Японии вместе с другими традиционными буддистскими церемониями, но может быть, это просто очередной кусочек восточной экзотики? Ритуал обривания головы, конечно, выбивается из нашего западного культурного контекста, где он исторически означал нечто совершенно иное. В прошлом обривание головы женщине было одной из форм выражения публичного позора. Это было наказание за сексуальное прегрешение. Головы брили сумасшедшим и заключенным, обритыми ходили нищие. А в наши дни утрата женщиной волос означает только одно: рак. Честно ли это – ходить с добровольно остриженной головой – когда у больных раком, например, проходящих лечение химиотерапией, нет никакого выбора? А ведь есть еще гендерная проблема. Когда мужчины бреют голову – это нормально, даже модно. Мужчины меньше привязаны к своим волосам – или волосы не так привязаны к ним, а для женщины волосы являются частью индивидуальности и играют центральную роль в ее самоощущении.

Мне хватило пары часов таких раздумий. В перерыве между сеансами медитации я нашла ножницы, электрическую машинку и удлинитель и попросила двух друзей помочь мне. Мы устроились в уединенном месте под деревом за зданием столовой, с видом на залив. В то время мои волосы были довольно длинными, до плеч. Ухватив один толстый пучок спереди, я отрезала его ножницами и попросила своих друзей довершить остальное. Помню, как сидела там, глядя на цапель, летающих туда-сюда от гнездовья к приливным отмелям, где они кормились; помню нарастающее ощущение легкости, как будто с меня снимали некую тяжесть, открывая доступ воздуху. Мне обрили голову жужжащей электрической машинкой, потом мы прибрались, затем я приняла душ. Помню, с каким волнением и трепетом я подходила к зеркалу, но когда я увидела свое отражение и впервые в жизни узрела свой череп, я испытала мощное чувство узнавания.

«Так вот ты где! – прошептала я. – Где ты пряталась все это время?»