Читаем Table-Talks на Ордынке полностью

В тридцатые годы Эйзенштейн и Александров были в Америке. Им пришлось довольно долго прожить в Нью-Йорке, и там для них наняли небольшую квартиру. В услужение им был предоставлен негр, который должен был убирать комнаты, покупать провизию и готовить еду. Но они были люди вполне советские, а потому очень боялись проявить себя эксплуататорами, а тем паче — расистами. Негр это обстоятельство вполне оценил и постепенно прекратил почти всякую деятельность. В комнатах была пыль и беспорядок, на кухне гора грязной посуды, холодильник был пуст, а слуга целый день возлежал на кушетке, читал газеты и курил дешевые сигары… Неизвестно сколько бы это продолжалось, если бы по какому-то случаю к Эйзенштейну и Александрову не зашел Чарли Чаплин. Увидев запустение и грязь, а, главное, фигуру возлежащего с сигарой негра, Чаплин сейчас же все понял. Он молча приблизился к черному слуге и несколько раз изо всей силы ударил его по лицу. Тот вскочил и с невероятной проворностью стал мыть посуду, вытирать пыль и т. д. С тех пор у Эйзенштейна и Александрова бытовых проблем не было, негр хорошо запомнил урок, преподанный Чаплиным. Как видно, он опасался, что тот еще раз зайдет в гости к его хозяевам.

Перед войной, уже по возвращении из Америки Григорию Александрову пришлось ехать на пригородном поезде из Переделкина в Москву. В вагоне с ним рядом сидели два мужика и почем зря ругали свой колхоз. А кроме них ехала еще и простая старушка, которая, глядя на заграничный костюм Александрова, принимала его за иностранца. Ей было очень неловко, что мужики так решительно осуждают советские порядки в его присутствии. В конце концов, она не выдержала и, обратившись, к мнимому иностранцу сказала:

— Власть у нас — говенненькая, зато — своя.

Во время войны все кинопроизводство было эвакуировано, если не ошибаюсь, в Алма-Ату. Там же находилось и министерство кинематографии, которое возглавлял человек по фамилии Большаков. Шел уже 1944 год, и вот как-то министру показали новый фильм режиссера С., белоруса по национальности. Картина была настолько плоха, что Большаков пришел в ярость и распорядился ленту запретить, а со злополучного С. снять, так называемую, «бронь». Это означало, что режиссер должен был незамедлительно отправиться рядовым в действующую армию.

Однако же, все это надо было оформить бюрократически — подготовить соответствующие приказы, составить и разослать нужные бумаги… И канцелярия принялась за дело. А на другой день Большаков получил депешу из ЦК партии. Там сообщалось, что Красная армия вот-вот должна освободить Минск, где будет немедленно восстановлено белорусское правительство. В этой связи Большакову предписывалось срочно подыскать кандидатуру на пост республиканского министра кинематографии, им должен был стать какой-нибудь режиссер или сценарист, но непременно по национальности белорус. После некоторого размышления Бальшаков вызвал секретаря и осведомился:

— А что этого дурака С. еще не отправили на фронт?

— Нет, — отвечал секретарь, — мы как раз оформляем бумаги…

— Вот что, — распорядился Большаков, — остановите это дело. Мы его будем рекомендовать на пост министра кинематографии в Минск.

И вот, как в сказке, человек в течение суток чуть было не стал рядовым пехотинцем, а, в конце концов, оказался в министрах.

Этот Большаков был и сам не семи пядей во лбу. В. А. Успенский собственными глазами видел в Союзе писателей стенную газету, где содержалось саркастическое поздравление министру Большакову по тому случаю, что он научился правильно выговаривать слово «кинематография» (до того времени у него получалось — «кимография»).

Году эдак в сорок восьмом в московском кабинете Большакова зазвонил правительственный телефон — «вертушка». Трубку поднял заместитель — сам министр отсутствовал.

— Товарищ Большаков? — голос в трубке звучал с сильным грузинским акцентом.

— Его нет, — трепеща от почтительности отвечал зам, он понял, что говорит с самим Сталиным.

— А где же наш министр? — спросил голос.

— Он поехал в поликлинику, будет через полтора часа…

— Хорошо, — ответили в трубке, — передайте, что ему звонил Геловани…

(Это был актер, исполнитель роли Сталина в нескольких фильмах).

Кстати сказать, рассказывают, что об игре Геловани сам «вождь и учитель» отозвался так:

— Я, конечно, никогда не был таким красивым. Но и никогда не был таким глупым.

Е. заметил интересную закономерность, которая проявилась в послевоенном советском кино. Если какой-нибудь еврей — режиссер или сценарист — достигал вершины кино-Олимпа, его начинали именовать женским именем. Но, повторяю, это касалось только евреев, никому в голову не пришло бы сказать Вава Пудовкин или Аня Пырьев, но уж зато непоеменно: Люся Каплер, Мика Блейман, Фрида Эрмлер, Римма Кармен…