— Это не положено. У нас максимальный вес пассажира — 100 килограммов.

— А лишние двадцать прикажете срезать? — осведомился артист.

— Нет, — отвечал дежурный, — но заплатите, как за багаж.

В пятидесятых годах успехом на эстраде пользовался куплетист Илья Набатов. Он пел про Франко, Чан Кай Ши, американских президентов, словом, кормился от «холодной войны».

У Набатова была единственная дочь, а у той — школьная подруга, дочка какого-то генерала. Эти девочки подружились так близко, что пришлось познакомиться и их родителям. И вот настал день, когда Илью Набатова с женою пригласили в гости в генеральский дом.

Кроме них в тот вечер у хозяев были еще два генерала со своими женами. Ужин был обильный — ели, пили… И, наконец, произошло неизбежное Набатова попросили спеть. Исполнять за пиршественным столом куплеты о Чан Кай Ши — неуместно, а потому у него для подобных оказий был особый, застольный номер. Набатов очень смешно изображал, как пьяный человек хочет спеть «Шумел камыш», но все время сбивается…

И вот он, войдя в образ пьяницы, заголосил:

— Шумел камыш…

И три генеральские глотки тут же подхватили:

— Деревья гнулись…

IX

У Ардова был приятель — журналист и литератор Василий Михайлович Сухаревич, весьма склонный к бахвальству. Однажды ему довелось написать текст для выступления одного из представителей цирковой династии Дуровых. По этому случаю Сухаревич расспрашивал всех знакомых:

— Ты в цирке не был? Не слышал, как Дуров читает мой текст?

И вот однажды целая компания литераторов во главе с самим Сухаревичем отправилась на представление. Начался аттракцион, Дуров вышел на арену и стал читать стихотворный монолог…

Но тут в манеже случилась непредвиденная оказия — стал испражняться дрессированный слон. Зрелище это было впечатляющее… И фельетонист Григорий Рыклин громко произнес:

— Теперь я вижу: пошел текст Сухаревича…

Шутка эта облетела всю литературную Москву и еще долго бытовала, и редакциях можно было слышать такие диалоги:

— Ты прочел этот фельетон?

— Прочел.

— Ну и что?

— Ерунда. Текст Сухаревича.

Отцом и основателем всей системы «Союзгосцирка» был человек по имени Александр Мо-рисович Данкман. Ардов утверждал, что в любой нормальной стране Данкман был бы выдающимся антрепренером и, разумеется, богачем. А при большевиках он, не будучи членом партии, даже не мог занимать должность управляющего своим учреждением, а всегда числился в заместителях.

Году эдак в тридцатом управляющим ГОМЭЦ (так называлась данкмановская контора) был назначен какой-то старый коммунист, латыш. Делами своего учреждения он вообще не занимался, а то и дело отправлялся по партийному поручению в подмосковные деревни и там организовывал колхозы. После каждой такой командировки латыш привозил протокол, который гласил примерно следующее:

«Мы, нижеподписавшиеся крестьяне деревни Черная Грязь, на общем собрании постановили объединиться в колхоз имени Розы Люксембург и Карла Либкнехта».

В этих бумагах менялись название деревень и имена революционеров колхозы назывались в честь Ленина, Сталина, Кирова и т. д. и т. п. Но вот по какой-то причине латыш проникся доверием и симпатией к своему заместителю, и чувства эти выразил весьма своеобразно. Вернувшись из очередной командировки, он показал такой протокол:

«Мы, крестьяне деревни Ивановка, на общем собрании решили объединиться в колхоз имени А. М. Данкмана».

Александр Морисович поблагодарил управляющего за оказанную ему честь, а копию протокола отослал в Московский комитет ВКП(б), и на другой же день наивного латыша с должности сняли.

Данкмаи всегда чувствовал себя хозяином ГОМЭЦа, а потому был рачительным даже до скупости. Ардов вспоминал такую сценку. Они с Данкманом гуляли в фойе московского цирка и обсуждали какой-то договор, Ардов должен был написать либретто. Когда они проходили мимо буфетной стойки, Данкман взял с блюда пирожное и протянул собеседнику:

— Угощайтесь, пожалуйста. Ардов пирожное не взял и сказал:

— Благодарю вас. Не стоит. Я сейчас съем это пирожное, а потом буду вынужден уступить вам несколько сот рублей гонорара…

— Ах, вы этот приемчик знаете, — отозвался Данкман и положил пирожное обратно на блюдо.

Дольше всех в должности управляющего ГОМЭЦа пробыл старый большевик по фамилии Гонецкий. У них с Данкманом была общая секретарша.

Вот появляется посетитель.

— Могу я видеть товарища Гонецкого? Секретарша спрашивает:

— А вы по какому вопросу?

— Я — по делу.

— Ах, по делу? — говорит секретарша, тогда, пожалуйста, в этот кабинет, к Данкману.

Данкман возобновил в послереволюционном цирке весьма популярную у публики классическую борьбу. И вот однажды его срочно потребовал к себе Гонецкий. Данкман вошел к нему в кабинет. Управляющий был страшно возмущен:

— Александр Морисович! Я только что узнал, что наша цирковая борьба сплошное жульничество!..

— То есть как — жульничество?

— Да так! Оказывается это — не настоящие чемпионы. Там заранее известно кто кого и на какой минуте положит на лопатки и даже каким именно приемом!.. Это же обман!

— Простите, — сказал ему Данкман, — вы когда-нибудь слушали оперу «Евгений Онегин»?